— Когда он уехал? — вскрикнула княгиня.
— Пани княгиня… кучер говорит, что еще днем… — пробормотал лакей.
— Боже! Боже! — воскликнула княгиня. Рита обернулась к Трестке:
— Пошлите людей на станции Рудову и Тренбу. Он на какой-то из двух… Скорее!
Трестка выбежал из комнаты, увлекая за собой слуг.
— Несчастье! Какое несчастье! — стонала княгиня. — Уехал! Уехал к ней! Отказался от меня! Боже, я во всем виновата…
Панна Рита с пани Добжинськой едва успокоили ее. Однако старушка впала в оцепенение, сидела, как мертвая. Она молча, без сопротивления позволила снять с себя платье, но в постель ни за что не хотела ложиться. Странные искры зажигались в ее черных глазах, губы кривились от боли, лицо конвульсивно подрагивало. Она дала знак панне Рите и Добжиньской, чтобы они оставили ее.
— Кого вы послали? — спросила Рита у Трестки.
— В Рудову — вашего конюха и кучера, а в Тренбу — моего лакея и кучера.
— Боже, что будет, если они его не застанут!
— Они должны успеть. Поезд отходит от обеих станций поздней ночью. Если он поехал еще днем — значит, направился не на станцию, а в Слодковцы, а уж потом оттуда поедет в Рудову. Но почему он так спешит, что случилось?
— Спешит! Он ждал два месяца! Боже, какой удар для тети! Она и слышать не хотела о Стефе, а он поехал без ее благословения…
— А вернется уже после свадьбы, у него все идет быстро, — заметил Трестка.
— Ох! Этого я больше всего и боюсь! Его порывистости! Без благословения княгини Стефа не согласится, а майорат потерял всякое терпение…
— Не украдет же он ее! Не те времена.
— Но он в ярости может сделать что-нибудь, что убьет княгиню, Езус-Мария! Он страшен в гневе!
— Да, но великолепно умеет сдерживать себя.
— Меня утешает лишь, что он очень любит княгиню. Но в случае долгого ее сопротивления любовь к Стефе сделает его безумцем…
Панна Рита стала тихонько молиться.
Страх вползал в особняк, проникая даже в сердца слуг.
Часы пробили два часа ночи, когда панна Шелижанская увидела наконец среди метели черные очертания санок, подкативших к крыльцу. Тихонько прозвенели колокольчики, и санки остановились перед входом.
— Приехал! — крикнула Рита и стремглав бросилась вниз по лестнице. Следом понесся Трестка.
В сенях камердинер помогал Вальдемару снять заснеженную бобровую шубу.
— Что случилось? — спросил Вальдемар, молча им поклонившись. — Все какие-то перепуганные, словно только что с похорон… Гонец сказал, что бабушка здорова.
— Она непременно хотела вас видеть, — сказала панна Рита. — Она вся изнервничалась, совсем ослабла…
— Вас очень долго не было, — добавил Трестка.
— Долго… Я еду с Рудовы. Гонец меня вытащил из вагона. Я спешил, как мог, но в такую метель лошадям трудно. Проклятая погода!
— Я пойду, скажу тете, что вы приехали, — сказала панна Рита.
— Я иду с вами.
Княгиня сидела в кресле в своей спальне, недалеко от постели. На ней был белый фланелевый халат, украшенный дорогими кружевами. В этой одежде, с бледным лицом и горящими глазами, в белой кружевной шапочке на седых волосах, она была красива и казалась ожившим старинным портретом. Темные обои, золотая инкрустация потолка, тяжелый дамастовый полог кровати из эбенового дерева — все это в сиянии висячей лампы выглядело величественно, создавая великолепный фон для гордо выпрямившейся фигуры княгини. Рядом с ней стоял резной столик, на котором лежала открытая Библия.
Панна Рита вошла, склонилась к старушке и шепнула:
— Тетя, приехал майорат… Можно ему войти? Румянец вспыхнул на бледном лице княгини:
— Приехал? Уже?
Она обвела вокруг взглядом и откинулась в кресле:
— Где Вальдемар?
— Рядом, в салоне.
В глазах княгини зажглась непреклонная решимость, и она громко сказала:
— Пусть войдет.
Выскочив в салон, панна Рита схватила Вальдемара за руку:
— Идите, но… будьте с ней осторожнее. Она так расстроена и слаба…
— Будьте спокойны.
Вальдемар вошел в спальню и сердечно расцеловал руки княгини.
Она смотрела ему в глаза с немым вопросом, величественная, гордая. Казалось: ее черные глаза проникают в глубины души внука, словно пытаясь выведать, что там скрыто. Она сжала руку Вальдемара белыми пальцами — на одном, словно зеленая звезда, светился изумруд.
Он сел с ней рядом, принужденно улыбнулся и спросил:
— Бабушка, почему ты так на меня смотришь?
— Хочу увидеть в тебе перемены, — прошептала княгиня.
— Перемены? Во мне?
— Да, я хотела бы видеть тебя изменившимся, — сказала она настойчиво.
Вальдемар понял.
— Нет, бабушка, я так легко не меняюсь, я человек решительный, — ответил он исполненным силы голосом и гордо поднял голову.
Княгиня выпустила его руку:
— Значит, ты по-прежнему упорствуешь?
Глаза ее дико блеснули. Вальдемар спокойно выдержал этот взгляд.
— Да, бабушка.
— Значит, ничто… ничто не способно повлиять на твое решение? Ничто не заставит тебя изменить твои… чувства?
— Решение мое твердое, а о смене чувств и говорить не стоит…
— Значит, ничто на свете…
— Ничто, милая бабушка. Я так решил. И так должно быть. И тебе придется с этим примириться. Я прошу тебя об этом, твой единственный внук, твой Вальди, прошу от всего сердца. Я люблю Стефу больше жизни, и она меня любит. И я ее не подведу — даже если придется вырвать сердце из груди. Сегодня я направлялся в Ручаев, долго ждал, но больше терпеть не могу. Еще минута — и мы бы уже не увиделись. Бабушка, ты суровая, неумолимая, но я питаю к тебе сыновние чувства. Они-то меня и удержали от решающего шага. Я знаю, Стефа не пошла бы за меня без твоего позволения, но я сумел бы ее убедить. Боже, так она тонка и деликатна! На письма мои она отвечала крайне сдержанно. Свою любовь она хотела бы укрыть так глубоко в глубине сердца, чтобы никто не дознался…
— Ты переписываешься с ней?
— Я отправил ей два письма. Она ответила только раз — и, повторяю, в словах ее звучали глубокие чувства, но скованные некими удилами, которые калечат ее чистую любовь, такую искреннюю, такую святую!
— Вальдемар… ты очень ее любишь?
— Она для меня — единственная. Не будь она мне дороже всего на свете, я не сражался бы так за свою любовь, — ответил Вальдемар крайне серьезно.
Он пронзил бабушку пристальным взглядом серых глаз, полных любви.
Княгиня опустила глаза, длинными тонкими пальцами оправляла кружева халата. На лице выступили красные пятна, губы решительно сжались. Вся ее фигура выражала тяжелую борьбу двух чувств: любви к внуку и уязвленной гордости.
Что же победит? — этот вопрос висел в воздухе, им дышали стены спальни.
