это тайна из тайн, которой нам пока не разгадать.
– Льдистый мне кажется просто гнездилищем тайн, – веско сказал Мышелов, – и не последняя из них – ваше отречение от нас с Фафхрдом.
Она кивнула, выпрямилась и сказала:
– В таком случае, думаю, сейчас самое время рассказать вам, почему Афрейт и я так уверены, что вторжение минголов на Льдистый состоится, а весь остальной Совет в это не верит. Не так ли?
Он энергично кивнул и улыбнулся.
– Однажды, почти год назад, – сказала она, – мы с Афрейт прогуливались в холмах к северу от города, как повелось у нас с детства. Мы горевали о былой славе Льдистого и ушедших или забытых людьми богах и высказывали желание, чтобы они вернулись и остров наш обрел надежных защитников, умеющих предвидеть опасности. Был конец весны, время неустойчивой погоды и переменчивых ветров, когда солнце то блещет, то скрывается за облаками. И, поднявшись на отлогий склон, мы увидели вдруг в вересковых зарослях юношу, который лежал на спине с закрытыми глазами и запрокинутой головой, то ли мертвого, то ли умирающего от истощения, – как будто его выбросило на берег гигантской волной какого-то невообразимо сильного шторма.
На нем была простая домотканая туника, весьма поношенная, на ногах – грубые стоптанные сандалии с истрепанными ремешками, старенький пояс на талии с изображениями каких-то чудовищ, но я с первого взгляда догадалась, что это – бог.
Я поняла это по трем признакам. По иллюзорности его плоти – тело можно было потрогать рукой, но сквозь него слегка просвечивал вереск. По божественной красоте – лицо его было… сама страсть, невзирая на спокойствие смерти в чертах. И по чувству преклонения, которое вспыхнуло вдруг в моем сердце.
Поняла я это также и по поведению Афрейт, которая, как и я, сразу опустилась рядом с ним на колени, только с другой стороны, – правда, двигалась она как-то неестественно, для чего, как выяснилось потом, имелась самая поразительная причина. Но это мы поняли гораздо позже.
Говорят, что боги умирают, когда их покидают все, кто в них верил, вы слышали об этом? Так вот, этот бог выглядел так, словно умер его последний в Невоне почитатель. Или же – на что было больше похоже – словно в его собственном мире умерли все его почитатели, и он вылетел наугад в неведомые пространства между мирами, откуда случай забросил его в некий новый мир, где он мог утонуть или выплыть, умереть или выжить, в зависимости от того, как его там примут. Я думаю, боги обладают способностью путешествовать между мирами – как по-вашему? – иногда путешествуя по собственному желанию, а когда и невольно. И кто знает, какие ураганы могут бушевать там, где пролегают их пути?
Но в тот день чудес, год назад, я не тратила времени на размышления. Я растирала ему запястья и грудь, прижималась к его холодному лицу своими горячими щеками, раздвигала языком его губы (челюсти его были расслаблены), зажимала ему пальцами нос и, примкнув устами к устам, вдыхала в его легкие воздух, одновременно пылко молясь про себя, хотя и говорят, что боги слышат только наши слова, а не мысли. Какой-нибудь прохожий при виде нас решил бы, что мы не раз уже предались любви и теперь я пытаюсь вновь разжечь его угасший пыл.
Афрейт тем временем трудилась так же, как и я, только с другого бока юноши, но – снова эта странность, о коей я уже говорила, – всю работу тем не менее делала я. Объяснилось все несколько позднее.
Бог наконец подал признаки жизни. Ресницы его затрепетали, грудь приподнялась, и я ощутила, как губы его ответили на мой поцелуй.
Я вынула серебряную флягу и начала капать понемногу ему в рот бренди, перемежая питье поцелуями и нежными, ободряющими словами.
Он открыл глаза – карие с золотым отливом, как у вас, – и, подняв с моей помощью голову, пробормотал что-то на незнакомом языке. Я отвечала ему на всех языках, какие знаю, но он только хмурился, качая головой. Потому я и поняла, что это не невонский бог, – не кажется ли вам вполне естественным, что бог, всеведущий в своем мире, попав в чужой, будет поначалу в затруднении? Ему нужно время, чтобы освоиться.
Наконец он улыбнулся и с вопрошающим видом указал на меня рукой. Я назвала свое имя. Он кивнул и шевельнул губами, повторив его. Затем он коснулся своей груди и сказал: «Локи».
При звуке этого имени Мышелова посетили те же мысли и чувства, что и Фафхрда, услышавшего имя Один, – воспоминания о других жизнях и мирах, о языке Карла Тройхерца и о его маленьком ланкмаркско-немецком и немецко-ланкмарском словаре, который он дал Фафхрду. В тот же миг, на одно краткое мгновение, он вновь увидел в пламени лицо, столь похожее на его собственное, и лицо это ему как будто подмигнуло. Он удивленно сдвинул брови.
Сиф продолжала:
– После чего я покормила его припасами из своего дорожного мешка, но ел он мало, больше пил бренди, а тем временем я учила его новым словам, показывая на разные предметы. В тот день Мрачный сильно дымил и выбрасывал языки пламени, весьма заинтересовавшего бога, когда я произнесла его название. Тогда я вынула из мешка кремень и кресало, высекла искры и вновь сказала: «Огонь». Он так радовался, словно черпал силы из этих искр, затлевшей соломы и из самого слова. Огня он касался без всякого для себя вреда. Это меня пугало.
Так прошел день – я была всецело поглощена богом, забыв обо всем, кроме того, что его в данный момент интересовало. Он оказался на редкость способным учеником. Я называла ему предметы на нашем, островном, и нижнеланкмарском языке, полагая, что это ему пригодится, когда в видениях ему будут открываться земли за Льдистым.
Вечер близился к концу. Я помогла богу подняться на ноги. В сумеречном свете бледная плоть его казалась еще прозрачней.
Я повернулась к Соленой Гавани, показывая, что нам туда. Он охотно согласился (должно быть, его манил дым над трубами и тянуло к огню, его стихии), оперся на мое плечо, и мы тронулись в путь.
Тут-то и открылась тайна Афрейт. Она не собиралась идти с нами! Только сейчас я разглядела, хотя и очень смутно, того, кому помогала она, кого она выхаживала и учила весь день, как я Локи, – то был изможденный старый человек (то есть бог), бородатый и одноглазый, который с самого начала лежал бок о бок с Локи, но мне позволено
