Михаил припомнил один бой, когда четверка «Яков» под руководством Федорова встретила двенадцать «мессеров». «Худые», предвидя легкую добычу, навалились с двух сторон, зайдя сверху – со стороны солнца, которое слепило пилотов «Яков». Однако четверка разбилась на пары и вступила в бой. Ревели моторы, стоял треск пулеметных и пушечных очередей, истребители крутились в смертельной карусели, как рой рассерженных пчел. Не принять воздушный бой, увернуться – значит струсить, тогда на земле штрафников ждал неминуемый расстрел. Нет, уж лучше славная гибель в бою, на глазах у товарищей по оружию, а еще лучше – одержать победу и остаться в живых, даже если враг имеет численное превосходство.
Уклониться от воздушного боя даже при таких заведомо невыгодных условиях – это не для Федорова. Совершив горизонтальный маневр, он ухитрился зайти в хвост «худому» и сбить его. Оставшийся в одиночестве ведомый «мессер» стал добычей ведомого командира полка.
Повезло и Михаилу. На боевом развороте ему удалось с близкого расстояния всадить пушечную очередь в кабину «мессера». Задымив, тот перевернулся и стал падать, беспорядочно кувыркаясь.
Потеряв три самолета, немцы решили уклониться от дальнейшего продолжения боя. Они оторвались от наших истребителей на пикировании и ушли. Знали, сволочи, слабые места нашего «Яка». Кстати, почти до самого конца войны даже новые наши истребители не могли догнать «мессеров» в пикировании, чем и пользовались вовсю фашистские летчики.
Летчики эскадрильи штрафников вернулись на аэродром победителями. Жаль только, что сбитые ими самолеты не заносились на личный счет пилота, а записывались на счет полка. И сбито было, таким образом, до 1943 года 350 вражеских самолетов. А в 1943 году авиагруппа была преобразована в 273-й истребительный авиаполк под командованием того же Федорова. И к началу преобразования в группе числилось уже 64 пилота-штрафника. Причем все летчики были реабилитированы, награждены орденами и медалями. А сам Федоров впоследствии дорастет до полковника и станет командовать авиадивизией. И «Золотую Звезду» Героя Советского Союза получит, но уже значительно позже – после войны, в 1948 году.
Михаил уже свыкся со временем, в котором оказался, с его порядками – даже со статусом штрафника. Но в свое время тянуло, особенно вечером – даже в груди щемило. Очень хотелось спокойной жизни – без НКВД, без фашистов и «мессеров», без стрельбы. Как было бы здорово сейчас прощаться со своей девушкой, назначая новое свидание, есть мороженое – да просто сидеть в кино. И ведь все это у него было, только не ценил, не понимал, что это и есть счастье – когда здоров ты и твои близкие, когда твоей стране ничего не угрожает, когда жизнь катится по наезженной колее. И в своих снах он чаще видел себя в той мирной и далекой уже жизни, а проснувшись, долго не мог прийти в себя. Как-то проснулся, сел на нарах, глуповато улыбаясь, весь еще там, в далеком по отношению к ним будущем.
Сосед по нарам, Пашка Сыромятников, сразу определил:
– Сон небось хороший приснился?
– Ага, – из прежней жизни.
– Вот-вот, и у меня почему-то сны бывают о довоенной жизни. Как с женой и дочкой в парк ходили, как мороженое ели – в вафельных кружочках, как на каруселях катались и в тире из «воздушки» стреляли. Здорово было! Вернется ли эта жизнь?
– Вернется, – уверенно сказал Михаил. – Вот закончится эта война, и вернется.
Пашка помрачнел.
– Больно уж немец силен. Не думаю, что война быстро кончится. А жизнь после должна наладиться, иначе для чего же столько людей положили?
Пашка наклонился к уху Михаила.
– Слыхал, у штрафников на «Ил-2» позавчера летчика-штрафника расстреляли перед строем? Мне мой механик вечером рассказал.
– Нет. Расскажи.
– Хорошо. Только смотри – никому.
– Могила!
– Какие-то клятвы у тебя мрачные! Ладно, слушай. Вылетела эскадрилья на штурмовку. Отбомбились по железнодорожной станции, вторым заходом реактивными снарядами прошлись. А у одного пилота снаряды не пустились. Бомбы сбросил, боезапас из пушек расстрелял, а ракеты остались висеть на внешней подвеске. Так с ними и сел. А они же видны – торчат из-под крыльев. К нему сразу – особист и оружейник. Проверили: бомбы сброшены, снаряды к пушкам израсходованы, а реактивные – вот они. Припаяли «трусость в бою». Свои же – из постоянного состава – и расстреляли перед строем. Штрафники яму с телом засыпали, так их еще и пройти по могиле заставили, а политрук кричал: «Пусть это место чертополохом зарастет!» А на следующий день этот штурмовик другой пилот повел, и у него тоже реактивные снаряды с направляющих не сошли. Оказалось потом – заводской дефект, только человека уже нет.
– Ни хрена себе!
– О чем вы там шепчетесь? – спросил бывший батальонный комиссар.
– О бабах – о чем же еще можно, – слукавил Михаил. Политработникам – даже бывшим – он не верил, а энкавэдэшников побаивался и ненавидел. Цепные псы Сталина – вроде опричников у Ивана Грозного. Причем и политработники и особисты твердо убеждены в своей непогрешимости и праве судить людей.
В летную работу в штрафной эскадрилье Михаил уже втянулся. Федоров был командиром жестким, но справедливым и, если обвинения были несправедливыми, летчиков в обиду не давал.
Михаилу запомнился такой случай. Истребителям был дан приказ – прикрывать от налета вражеских бомбардировщиков наши войска. Облачность была низкой – метров на 200–300, потому наши истребители барражировали над облаками. Если бы бомбардировщики и появились, то бомбили бы с высоты 800–1000 метров.
Командующий Конев, будучи на передовой, истребителей не увидел и счел, что его приказ штрафники не выполнили. Он заявился на аэродром со взводом автоматчиков, чтобы расстрелять пилотов. Федоров вступился, объяснил, почему истребителей не было видно с земли. Конев понял и уехал. Пилоты остались живы. Но будь Федоров потрусливее, побоялся перечить высокому начальству – лежать бы эскадрилье в сырой земле. А сколько было на фронте случаев бессмысленной расправы?
Эскадрилья и так несла потери, правда – меньшие, чем можно было ожидать. Командование посылало их на самые сложные, самые рискованные задания. Кроме воздушных боев истребители – из-за нехватки штурмовиков – посылались на штурмовку населенных пунктов, передовых позиций, колонн вражеской техники. Но у штурмовиков двигатель и кабина броней прикрыты, а у истребителей – никакой защиты. Ну нельзя же всерьез воспринимать тонкий фанерный борт «Яка» как надежную защиту от зениток врага? А немцы прикрывали свои тылы, базы, войска довольно плотным огнем зенитной артиллерии.
Бомбовая нагрузка у истребителей была мала – две бомбы по пятьдесят килограммов или одна «сотка». Так что урон противнику наносился небольшой – истребители больше создавали паники и беспокойства.
В день приходилось делать по два, три, четыре вылета. К вечеру пилоты выматывались так, что едва могли выбраться из кабины. Механики старались помочь летчикам, как могли. Приносили на стоянки обеды из столовой и, пока самолеты заправлялись, пока пополнялся боезапас, пилоты могли поесть.
Как-то, вернувшись с боевого задания, Михаил от усталости едва выбрался из кабины. День клонился к вечеру, было тепло. Пилот решил не идти в казарму, а поспать на стоянке, на свежем воздухе, благо рядом были утепленные чехлы для укрывания двигателя зимой.
Он растянулся во весь рост и мгновенно уснул. Посреди ночи проснулся по нужде и услышал, как на соседней стоянке едва слышно хлопнул лючок. Неужели механик ночью самолет ремонтирует? Тогда почему в темноте, почему света фонаря не видно? А может, почудилось? Сколько ни прислушивался потом Михаил – тишину не прервал ни один звук.
Уже успокоенный, Михаил улегся на чехлы и вдруг услышал, как на стоянке, рядом с его самолетом, послышались осторожные крадущиеся шаги. Михаил приподнял голову. У самолета двигалась темная тень.
Что за ерунда? Его механик Павел еще вечером закончил возиться с самолетом.
Опять раздался характерный звук закрывающегося лючка.
