обняв ее лапами, привлекла ее к своей груди. «Варвар! что ты собираешься предпринять? Как? Ты способен отвергнуть это любящее тебя сердце и нагромоздить преступление на преступление?!» Невзирая на то что я решительно не понял, какие претензии могла иметь ко мне Мисмис и в каких преступлениях она могла бы упрекнуть меня, я все же счел за благо, дабы не нарушить ликования, в которое превратился траурный пир, сделать хорошую мину при плохой игре. Поэтому я стал уверять совершенно вышедшую из себя Мисмис, что невыразимое сходство Мины с нею ввело меня в заблуждение и что я полагал, что душу мою воспламеняет такое же самое чувство, какое я ношу в себе и питаю к ней, ко все еще прекрасной Мисмис. Мисмис вскоре осушила свои слезы, села рядом со мной, почти прижавшись ко мне, и завела со мной такой доверительный разговор, как будто бы ничего дурного не произошло между нами. Если еще к тому же учесть, что молодой Гинцман пригласил прекрасную Мину на танец, то можно представить себе, в каком неприятном и щекотливом положении я оказался.
Счастье еще, что старшина Пуфф в конце концов пригласил Мисмис на прощальный танец, ибо в противном случае она могла бы предъявить ко мне еще всяческие престранные претензии. Я тихонько выскользнул из погреба, думая: «Ну, будь что будет! Поживем – увидим!»
Я рассматриваю это траурное торжество как поворотный пункт, в котором завершились месяцы моего учения и я вступил в иной круг жизни.
(Мак. л.)…по этой причине Крейслер в самую рань направился в покои аббата. Он застал достопочтенного отца в тот самый миг, когда аббат, вооружившись топориком и стамеской, занимался тем, что вскрывал большой плоский ящик, в котором, судя по его форме, была упакована картина.
– Ах, – воскликнул аббат, обращаясь к Крейслеру. – Хорошо, что вы пришли, капельмейстер! Вы можете помочь мне в трудной, тягостной работе. Ящик заколочен целой тысячью гвоздей, как если бы ему суждено было остаться невскрытым на веки вечные. Ящик этот доставлен ко мне прямо из Неаполя, и в нем находится картина, которую я пока намерен повесить в моем кабинете и не показывать братьям. Поэтому я и не позвал себе на помощь никого из братьев; но вы не откажетесь помочь мне, капельмейстер!
Крейслер принялся за дело, и вскоре из ящика была извлечена на свет божий большая красивая картина, оправленная в великолепную позолоченную раму.
Крейслер немало удивился, когда в кабинете аббата он нашел пустым то место над маленьким алтарем, где прежде висела изумительная картина кисти Леонардо да Винчи, представлявшая Святое семейство. Аббат считал эту картину одной из лучших, которые были представлены в его собрании, изобиловавшем подлинниками старых мастеров, но даже и этот шедевр должен был уступить свое место картине, великую красоту которой, а также и несомненную новизну Крейслер распознал с первого же взгляда.
С большим трудом они оба, аббат и капельмейстер, укрепили картину на стене с помощью винтов и шурупов, и вот аббат стал по отношению к картине так, чтобы свет падал на нее самым выгодным образом, и начал рассматривать картину с таким искренним удовольствием, с такой явной радостью, что могло показаться, будто помимо живописи, и в самом деле достойной восхищения, его влечет к этому полотну еще и некий особый интерес. Сюжетом картины было чудо. В ореоле небесной славы предстояла Пречистая Дева: в левой руке она держала пучок лилий, однако же двумя средними перстами правой руки она прикасалась к обнаженной груди некоего юноши, и было видно, как под ее пальцами густая кровь крупными каплями сочится из отверстой раны. Юноша приподнялся на ложе, на котором он лежал; казалось, что он пробудился от смертного сна, веки его еще не раскрылись, но проясненная улыбка, озарившая все его прекрасное лицо, свидетельствовала, что он видит Богоматерь в блаженном сне, что он мгновенно перестал испытывать боль, причиняемую ему раной, что смерть более не властна над ним! Любой ценитель чрезвычайно восхитился бы точным и четким рисунком, умелой и изящной композицией, необычайно верной светотенью, великолепными складками одежд, высокой прелестью облика Девы Марии, но прежде всего восхитился бы чрезвычайной жизненностью колорита, что по большей части не дается современным живописцам. Однако в особенности и, как это заключено в самой природе вещей, решительнейшим образом проявился истинный гений художника в неописуемом выражении лиц. Мария была прелестнейшая, привлекательнейшая женщина, какую только можно было вообразить, и все же на этом высоком челе был отблеск властного небесного величия, и неземным блаженством лучились эти кроткие сияющие темные очи. Точно так же и небесный восторг пробуждающегося к жизни юноши был схвачен и представлен художником с редкостным могуществом творческого духа. Крейслер и в самом деле не мог бы назвать ни одной картины нового времени, которую он мог бы поставить в один ряд с этим великолепным полотном; он высказал это аббату, многоречиво распространяясь обо всех отдельных красотах этого творения живописи, и затем прибавил, что в новейшую эпоху, пожалуй, не создано ничего, что могло бы превзойти эту картину.
– На это есть весьма основательная причина, – с улыбкой сказал аббат, – которую вы, капельмейстер, тотчас же должны узнать. Странная вещь происходит с нашими юными живописцами: они штудируют и штудируют, изобретают, рисуют, создают громадные эскизы, и в конце концов у них выходит нечто мертвенное, окоченелое, нечто неспособное вторгнуться в жизнь, ибо оно само безжизненно. Вместо того чтобы тщательно копировать творения великих старых мастеров, которые они взяли себе за образец, и таким образом проникнуть в их своеобычный творческий дух, они хотят сами мгновенно сделаться мастерами и писать подобно старинным силачам; но именно из-за этих попыток и притязаний впадают в мелочную подражательность, в имитацию маловажных деталей, и поэтому наши юные живописцы производят столь же ребяческое и смехотворное впечатление, как, скажем, тот чудак, который, чтобы сравниться с великим человеком, старается точно так же покашливать, точно так же картавить, точно так же ходить, чуть горбясь, как и он! Нашим юным живописцам недостает подлинного воодушевления, исторгающего картину во всей славе ее совершенной жизненности из недр души и ставящего ее перед их глазами. Ясно заметно, как тот или иной из них тщетно мучается, чтобы в конце концов возвыситься до того вдохновенного состояния, без которого не может быть создано никакое произведение искусства. Ну а то, что затем эти бедняги склонны считать истинным вдохновением, какое было свойственно светлому и спокойному духу старых мастеров, на самом деле не что иное, как некое странное
