За несколько дней до премьеры Рудольф еще надеялся дирижировать «Баядеркой» из оркестровой ямы, но доктор Канези был вынужден разочаровать его. «Don't shit on my brain!» («Не засирай мне голову!»), – услышал он в ответ.
– It's the end? (Это конец?) – Рудольф задал этот вопрос доктору Канези за несколько дней до премьеры.
– Да, – подтвердил доктор.
В Париже появились адвокаты и нотариусы, и Рудольф высказал им свою волю: он желает быть похороненным на своем любимом Галли. Однако адвокаты отговорили его, потому что у островов после его смерти мог появиться другой владелец. Ему предложили парижские кладбища Монмартр или Монпарнас, где покоятся деятели искусства, или русское кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Именно этот символичный вариант и избрал Рудольф.
В пригороде Парижа, на Сент-Женевьев-де-Буа, погребено несколько тысяч русских эмигрантов, скончавшихся во Франции. В основном – офицеры белой армии, но также и писатели, художники артисты, чьи имена золотыми буквами вписаны в историю культуры. Здесь похоронены Матильда Кшесинская, знаменитая танцовщица времен Мариинского театра, любовница будущего императора Николая II, Иван Мозжухин, звезда немого кино, Серж Лифарь, умерший в 1986 году… Нуреев, которому юмора было не занимать до последнего дня, неоднократно повторял тем, кто хотел его выслушать: да, я буду похоронен в Сент-Женевьев-де-Буа, «but far away from Lifar» («но далеко от Лифаря»)…
Никто точно не знал, что именно видел Рудольф в тот вечер 8 октября 1992 года в Опера Гарнье. Скорее всего, лежа на диване в ложе авансцены, он мог только слышать музыку. Но, несмотря на свое физическое состояние, он захотел обязательно выйти на поклоны.
…К удивлению всех, кто был в зале, занавес вдруг поднялся, и публика увидела Нуреева. Он стоял неподвижно, в черном смокинге, поверх которого была накинута цветастая шаль, и в шапочке а-ля Вольтер; с обеих сторон его поддерживали сильные руки солистов – Изабель Герен и Лорана Илера. По залу прокатилась трепетная волна: публика увидела величайшего танцовщика и… очень больного человека, который не мог стоять без посторонней помощи26. Все встали и начали аплодировать – в знак огромного уважения к той высоте, на которую поднялась карьера Нуреева. Не было ни криков, ни топанья ног, как в шестидесятые годы, – только бесконечные благодарные аплодисменты зрителей, не пытавшихся сдержать слезы. Рудольф Нуреев прощался со сценой, прощался и с жизнью, и со своей публикой, которая всегда была его самым дорогим другом.
Занавес опустился, а потом поднялся снова. На сцене были все артисты, Рудольф восседал на троне раджи. Министр культуры Джек Ланг вручил ему орден Командора Искусства и Литературы. Нуреев не мог ответить, но улыбка в уголках его рта красноречиво говорила о том, что он думал об этой Франции, которая сейчас его чествовала, а три года назад поспешила сбросить со счетов… Для фотографов он сделал рукой широкий приветственный жест.
После этого Рудольф настоял на том, чтобы принять участие в торжественном ужине, устроенном в его честь в большом фойе. Меню было русским, и в этом тоже был глубокий смысл. Весь вечер Нуреев провел в молчании, взгляд был неподвижен, его душа находилась где-то уже далеко. Было видно, что он страдает от физической боли, но Рудольф сдерживал гримасу, которая могла бы выдать его муки. Хотеть – значит мочь… Затем, когда ему пора было отправляться отдыхать, он встал сам и, поддерживаемый Мишелем Канези и Луиджи Пиньотти, медленно пошел к выходу.
Что же, его «Баядерка» появилась на свет, Рудольф мог уйти. Мог покинуть театр, чтобы уже, вероятно, никогда больше не вернуться. Мишелю Канези он шепнул во время спектакля: «Да, я счастлив». А Пьеру Лакотту признался: «Пьер, самое трудное – покинуть это место, где все началось»27.
На следующий день на набережной Вольтера телефон разрывался – звонили из всех уголков мира. Весь мир читал репортажи в газетах и видел фотографии. Мадонна, которой было отказано войти в квартиру, прислала огромный букет лилий, Джекки Кеннеди – охапку красных роз, которую наскоро поставили в пластиковую бутылку. Джером Роббинс звонил каждый день. Также объявился греческий балетоман Ниархос. «Он позвонил через столько лет, – рассказывал Рудольф Руди ван Данцигу. – Он пригласил меня на ужин. Это значит, что я снова стал знаменитым…»28.
Голландский хореограф Руди ван Данциг приехал в Париж по совету Дус Франсуа, которая давала ему те же наставления, что и остальным визитерам: «Не говори, что ты приехал из-за него, он сочтет это подозрительным. Не заостряй внимания на его болезни, он этого не хочет. Подготовься к тому, что он очень сильно изменился, но постарайся не подать виду. Сделай так, чтобы он не заметил, что ты в шоке».
Ван Данциг обнаружил изможденного человека, лежащего в постели, лицо которого исхудало, а в ногах не было силы. Голос был слабым и хриплым. Но вдруг позвонила итальянская танцовщица Карла Фраччи. Воодушевившись, Рудольф сказал ей: «Карла! Когда ты будешь свободна? Что мы можем станцевать с тобой вместе? Что-нибудь новенькое?» Вернувшись к своему собеседнику, Рудольф сказал ему, что у него «столько планов», а потом проронил с улыбкой: «Но у меня есть и незанятые даты…»
Обессиленный, часто впадавший в забытье среди дня на несколько часов, Нуреев все равно не переставал думать о будущем, о танце, который всегда вел его по жизни. Через два дня после премьеры «Баядерки» Рудольф захотел взглянуть на новое произведение Ролана Пети в Опера Комик – прелестный балет о Чаплине, который он мог бы смотреть лежа в ложе. В полудреме он сказал Пети: «Почему бы тебе не пригласить меня дирижировать в Марселе?» Зная наизусть всю программу хореографа, он добавил: «А что ты думаешь о „Коппелии“? Пришли-ка мне партитуру…»
На следующий день Нуреев попросился поехать на Сен-Бартелеми, настаивая на том, чтобы с ним в путешествие отправились Шарль Жюд и его жена Флоранс. Как ни странно, Мишель Канези разрешил ему поехать. В конце концов, Рудольф имел право умереть под жарким солнцем.
В просторном сельском доме на окраине острова этот неугомонный покоритель мира проводил дни, растянувшись в шезлонге. С террасы из тикового дерева он наблюдал за бурными волнами или просматривал с Шарлем видеозаписи концертов, которыми дирижировали знаменитые дирижеры. «Никогда не забуду, как Рудольф смотрел на дирижера Сейджи Озава, – вспоминал Шарль Жюд. – Он объяснял мне, что видел. И я видел, как он плачет».
На остров приехали юристы, чтобы закончить работу над завещанием. Ввиду физического состояния, «Руди нуждался в моральном поручителе, что я и согласился выполнять», – продолжал Шарль Жюд29. Нуреев предлагал ему стать наследником всех его балетов, но Жюд не пожелал этого.
