— Я постараюсь, — она вздохнула.
— Постарайся, — он расстегнул пуговицы на ее рубашке. — На меня можешь рассчитывать. Во всем. Чтобы ты ни придумала. Надо было не пролетать на черном «мерседесе» мимо свиты рейхсфюрера в тридцать девятом году, скорее в Шарите, а взять с собой первого адъютанта и везти к себе домой или в гостиницу. И тогда бы все давно было: и дети, и любовь, и брак. Настоящее, не по приказу рейхсфюрера. Неужели ты не заметила, как адъютант на тебя смотрит?
— Не заметила. Даже не оглянулась, — она вздохнула и добавила с улыбкой: — Но я исправлюсь. Я постараюсь.
— Я понял, но пока постараюсь я.
* * *
— Пауль, ты только посмотри! — внизу послышался веселый голос Джилл. — Нет, надо было додуматься! Я не могу представить, чтобы такое было на самом деле! Натали, ты веришь?
Он еще тяжело дышал, лицо побледнело, покрывшись капельками пота, глаза, напротив, были почти черными.
— Что там?
— Не знаю, — Маренн пожала плечами. — Наверное, опять телевизор. Клаус привез это новшество, цветной телевизор. Теперь они каждый свободный час смотрят его, все, не только Клаус. Я же вообще не понимаю — как можно сидеть перед этой деревянной коробкой с экраном целыми часами, так запросто отвыкнешь двигаться. Я сейчас, подожди, — она закурила сигарету, дала ему. — Я так понимаю, приехали Пауль и Натали.
Поцеловав его, встала, натянула джинсы. Застегивая рубашку, взглянула на себя в зеркало.
— Кто это — Пауль? — он спросил, неотрывно наблюдая за ней.
Она несколько раз провела щеткой по волосам, обмахнула лицо пуховкой с пудрой.
— Пауль Красс — это доктор из клиники Шарите. Бывший гауптштурмфюрер СС, его должны были направить в дивизию «Дас Рейх», но вместо этого направили на службу в концентрационный лагерь, из-за того, что он помог еврейке, подруге детства, и это стало известно командованию. В лагере он и тратил понапрасну время и свои способности, а заодно терял блестящее образование, которое получил в школе Лангенбека в Берлине, пока я не приехала по поручению Мюллера передавать узников эмиссарам Красного Креста. Я забрала его в Берлин, теперь он работает в моей клинике в Париже, под руководством все того же Грабнера. Еще в Берлине он увлекся моей Джилл, — она повернулась. — Пытается ухаживать и сейчас за ней. Но, к моему сожалению, она не очень позволяет ему.
— Вот кто совсем не позволяет, так это твоя вторая дочка, Натали, — он приподнялся, стряхивая пепел в пепельницу, и улыбнулся. — Это такой же разведчик, как и ты.
— Откуда ты знаешь?
Она подошла, поставила колено на постель, он потянул ее за руку, привлекая к себе.
— От ее давнего поклонника, оберштурмбаннфюрера Шлетта. Он недавно получил от нее категорический отказ.
— Где Шлетт успел встретиться с Натали?
— Как где? В твоем госпитале для ветеранов. Он обратился в твою клинику из-за ранения, еще того, в голову, оно до сих пор его беспокоит. Тебя не было, ты как раз ездила на Ближний Восток. К своему большому удивлению и радости, в твоем кабинете он увидел фрейляйн Натали. Так что если бы фрейляйн Джилл не нашла меня, я бы сам тебя нашел. Франц мне сообщил о Натали, а уж сделать вывод, благодаря кому она оказалась в этой клинике и вообще во Франции, не составляет труда. Для этого не надо быть разведчиком.
— Она отказала Францу в помощи? — отстранив его, Маренн приподнялась на локте и посмотрела на него с недоумением. — Этого не может быть.
— Нет, не в помощи, — он снова уложил ее на свою руку, целуя ложбинку между грудями. — Помощь ему оказали, сделали все процедуры, назначили лечение. Фрейляйн Натали была очень с ним любезна. Но ты же знаешь Франца, — он рассмеялся, взглянув ей в лицо. — Так просто он не уйдет. Ханнелоре умерла, когда ему вынесли смертный приговор. Она даже не узнала, что приговор потом заменили пожизненным заключением. Детей забрала ее мать. Она и прежде его привечала не очень, а теперь и вовсе на порог не пускает, так как считает, что он виноват в смерти ее дочери. Он видел детей мельком, она их прячет, хочет, чтобы они вообще забыли об отце.
— Это жестоко…
— Ее это мало волнует. Так что Франц теперь один. У него остались только бывшие товарищи по службе, которые заполняют пустоту. Он не жалуется, но это чувствуется. Вот он и решил после курса лечения пригласить фрейляйн Натали в ресторан, немного отвлечься, поухаживать за ней. Но она — кремень, настоящая большевичка, хоть ты говоришь, что она дочка князя. Просто героиня для передовицы в их газете. Ее сразу как подменили. Она сказала ему, причем прямым текстом, — проваливай. Не уходите, извините, а проваливай отсюда. Наверное, у них в России принято, чтобы врач так обращался с пациентом. Получил процедуру — и проваливай. Тем более на благотворительной основе, бесплатно. И это кавалеру рыцарского креста, с мечами и дубовыми листьями, раненному тринадцать раз, лучшему артиллеристу Германии. Она тебе не рассказывала? — он посмотрел на нее с иронией. — Занимательная история.
— Нет, ничего не говорила, — Маренн пожала плечами. — Я удивлена. Это странно, — она села на постели.
— Нет, ну ты посмотри, это просто олимпийский чемпион какой-то! — снизу снова послышался веселый голос Джилл. — Они его в жизни не догонят, Натали, надо делать ставки, кто быстрее, давай, ты — за ваших, я — за наших.
— Смеется, — Маренн покачала головой. — Она не смеялась почти десять лет после войны. Только теперь, когда появился Пауль, она немного отвлеклась, и ей стало легче. Мне трудно с ними обеими, — призналась она. — Война для них оказалась слишком суровым испытанием. Они обе потеряли тех, кого любили, замкнулись в прошлом и никак не желают принять современную жизнь. Джилл так и не нашла общего языка с французами, с которыми работает в МИДе, старательно исполняет свои обязанности, но они для нее — чужие, все ее мысли обращены к разрушенному большевиками Берлину, к Ральфу, к тому, что случилось там. И Пауля она приняла пока только как друга. К сожалению, именно потому, что он оттуда — из прошлого. Что же касается Натали, тут все еще сложнее. Она очень щепетильная. Ни в чем не хочет меня стеснять. Сняла себе квартиру на Монмартре, старается жить отдельно, на собственные средства, хотя я и возражаю. Но она выросла совсем в других условиях, не то, что Джилл или даже Штефан. Она вообще не привыкла доверять людям. Она относится к ним с опаской. Видимо, это издержки гонений, которые ее семье довелось пережить. Мать рано умерла, она не видела в жизни ласки, потому и сама неласкова. И у нее сложные отношения с простой человеческой жизнью — с тем, как устроить ее, как распорядиться ей, как сделать так, чтобы быть счастливой. Она как бы абсолютно себе в этом отказывает. Я полагаю, что, несмотря на то, что она получила воспитание отличное от того, что большинство ее сограждан, она теперь живет в Лионе и изредка нас навещает, а Натали ездит к ней постоянно. Та действительность, в которой она жила, наложила на нее отпечаток. Их приучили, что у человека нет своего будущего, есть только будущее общественное, этот светлый коммунизм, и вообще есть все только общественное, ничего личного. Она точно заледеневшая вся, с ней надо проявить терпение. И она, конечно, скучает по Родине. По своей родине, которую любит, несмотря ни на что, хотя там не осталось никого из ее близких людей. Русские, я заметила, очень подвержены ностальгии, тоске по родине вообще, а не по какому-то конкретному селению, дому, городу. Им почему-то кажется, что их родина прекрасна, велика, добра к ним, но это — где-то там, — она улыбнулась, — не в действительности, конечно. В действительности она уродлива и зла. Но это неважно. В их фантазии она прекрасна. Так дети думают о своей нервной, злой матери или о слишком суровом отце. Он вообще хороший, он меня любит, но это в идеале, в моем воображении, и воображение постепенно заменяет действительность. Я поговорю с ней о Франце.
