На пятый день, когда они с Букой остались вдвоем, у того случился приступ кашля, длившийся дольше, чем Павел мог задержать дыхание. Когда кашель наконец прошел, могучее тело парня лежало на земле, посиневшие губы на белом как мел лице ловили воздух и всего его бил озноб. Тут терпение Павла лопнуло. Он что было сил заколотил в ворота. Через несколько секунд окошко открылось, и показалось лицо старого привратника. Седой монах, прищурившись, посмотрел на Павла.
– Докажи, что твой дух… – начал он и запнулся. – А я тебя знаю, – буркнул он. – Хорошо, что ты все еще здесь. Твое сердце сильно и полно смирения.
– Я хочу войти, – решительно заявил Павел.
– Эй, полегче… – начал было привратник.
– Я требую разрешения войти, но не ради себя, а во имя милосердия. Я требую разрешения войти, но не мне, а моему бедному другу, которого заберет смерть, если братство монастыря Браунау не найдет способа испытывать наш дух, предоставив нам крышу над головой!
Лицо старого монаха застыло. «Ну вот и все, – подумал Павел, – вот и улетела моя надежда из-за двух необдуманных, сердитых, не вовремя сказанных предложений». Но, как ни странно, чувствуя свою горячность и возбуждение, он наслаждался ими.
Привратник закрыл окошко. Павел развернулся. Бука уже поднялся и прислонился к воротам. Вокруг его глаз легли тени. Он упрямо смотрел в землю.
Ворота монастыря распахнулись, и из них вышли двое монахов. В руках у них были покрывала. За ними шел привратник.
– Наше служение – это служение Господу и Его творениям, – заявил он. – Мы осуществляем его в смирении. Но к смирению прежде всего относится смирение перед ценностью жизни, и потому мы обязаны сообщать, если видим малейшую ей угрозу, и не должны жалеть усилий, чтобы защитить ее. Твой дух крепок, мой мальчик. Вы оба можете войти.
Фигура, двигавшаяся между домишек, явно спешила. Павел бездумно смотрел, как она следует по дороге из поселка и направляется к кромке леса, нагнувшись, будто сопротивляясь ветру быстро переставляя ноги. Человек спешил вверх по некрутому склону. У кромки леса дорожка разветвлялась: более широкая шла вокруг леса, а узкая тропка оканчивалась у козлятника. Фигура замерла у развилки и перевела дух. Светлое пятно ее лица повернулось к сараю. Павел моргнул и понял, кто пришел.
– Это она, – шепотом бросил он через плечо.
Бука сжался. Павел перехватил его обеспокоенный взгляд и постарался придать своей улыбке побольше уверенности. Он снова осторожно выглянул наружу через верхнюю часть Двери и одновременно прижался к косяку чтобы остаться незамеченным.
Фигура уже покрыла значительное расстояние от развилки. Впрочем, двигалась она в другом направлении. Не веря своим глазам, Павел уставился на нее.
– Она удирает, – изумленно прошептал он. Затем крикнул Буке: – Она удирает!
Он кричал это уже снаружи, огромными прыжками покрывая расстояние до развилки.
Пухлая фигура принадлежала пожилой женщине. Она услышала его крик и обернулась. Насколько он мог видеть ее лицо, оно исказилось от ужаса. Женщина попыталась бежать быстрее и споткнулась. Павел мчался так быстро что его ряса развевалась. Ее план был понятен: если бы ей удалось выбраться на дорогу, то, учитывая сильное движение в последние дни, кто-нибудь непременно услышал бы ее. Не то чтобы этот кто-то решил вмешаться, увидев, как двое монахов хватают и тащат старую женщину, но в ближайшем же городке этому кому-то найдется что порассказать за кружкой; а успех миссии Павла и Буки зависел от того, насколько им удастся сохранить все в тайне.
Павел услышал за спиной тяжелые шаги догонявшего его Буки. На больших расстояниях Бука не знал себе равных: его мускулистые ноги несли могучее тело вперед, и стоило ему начать бег, как сам вес тянул его дальше. Павел был ниже ростом и значительно легче – из-за этого, когда он бежал, ему казалось, что он просто стоит на месте.
Женщина – Катька, в этом не было никаких сомнений – снова обернулась. Павел посмотрел ей прямо в глаза. Ненависть и страх были почти физическими, и он явственно различил их, несмотря на расстояние. Катька попыталась увеличить скорость, опять споткнулась и на этот раз растянулась на земле. Когда она старалась подняться, Павел уже догнал ее.
– Отпусти меня! – завизжала она. – Отпусти меня, дьявол! Отпусти меня!
– Мы тебе ничего не сделаем, – задыхаясь, произнес Павел.
Она перевернулась на спину и поползла прочь, в мелкий кустарник у дороги, отталкиваясь всеми четырьмя конечностями, одновременно пытаясь лягнуть его. Он попробовал схватить ее за ногу, промахнулся и получил один удар в плечо, а другой в колено.
– Отпусти меня!
– Да стой же, мы тебе ничего…
– Дьявол! Дьявол!
Павел снова попытался схватить ее. Нога в стоптанной кожаной туфле рванулась вверх. Павел резко убрал голову. Нога врезалась ему в скулу, из глаз хлынули слезы. Катька быстро поползла в заросли кустарника, по-прежнему на спине. Она пронзительно визжала, как полоумная. Лицо ее было багровым, взгляд метался из стороны в сторону. В любую секунду те немногие люди, которые остались в деревне, а не пошли в поле, могли выйти из своих домов, чтобы посмотреть, кто это так шумит.
– Святой Вацлав! – прошипел Павел и бросился за женщиной в кустарник, чтобы закрыть ей рот.
Она забила ногами. Павел почувствовал, как в самую чувствительную часть его тела вонзился носок туфли, и замер; только мгновение спустя он действительно ощутил удар и медленно свалился на землю. Он будто со стороны услышал свой рык, а мир вокруг него погрузился в туман и начал вращаться, причем центром вращения служила его размозженная мошонка. Катька заткнулась; он услышал шорох и хруст, с которыми она продолжала уползать прочь, и ее торжествующий выдох, когда она очутилась на другой стороне, на воле, под высоким деревом.
Тут мимо него промчался Бука, врезался в кустарник и прорубил там, где барахтающаяся Катька обломала несколько веток, целую просеку, на которую опускались молодые зеленые листочки. Павел услышал испуганный крик Катьки и бормотание Буки: «П… п… по… м-м-м… пожалуйста!»
Встать на ноги оказалось подвигом. Павел попытался вдохнуть хоть немного воздуха и, спотыкаясь, пошел по широкому следу Буки сквозь кустарник. По его желудку прокатывались волны тошноты. Он обхватил себя руками и увидел Буку, сидящего на коленях возле Катьки и прижимающего ее плечи к земле. Она таращилась на него. От испуга лишившись голоса. Павел знал, что в руках Буки при всей его силе, сырые яйца оставались целыми и невредимыми. Он услышал голос, донесшийся до него как из колодца. И лишь когда голос произнес то, что хотел произнести он сам, юноша понял, что голос принадлежит ему.
