− Скажите, сержант, вам совсем не стыдно?
− Простите, за что?
Не случайно в списке преступлений оккупационной армии перед семьей подзащитного не упоминались жена и дети. Чтобы араб из небедной семьи, без явной инвалидности, в тридцать лет ходил в холостяках – это неслыханно. Значит, там такие глубокие нарушения личности и психики, что под ковер их не заметешь, от потенциальной невесты не скроешь, перед родней и соседями не оберешься позора. Этот человек не пригоден для создания семьи, для нормальной жизни. А вот для джихада – в самый раз.
Вслед за сержантом был вызван тот самый капитан, сын узника Сиона, на которого упала неприятная обязанность просматривать видеотеку арестованного. Ему досталась больше всех. Если в начале процесса адвокат Унгерман напоминала мне (вспомнил слово!) воблу, − а в дальнейшем щуку, то сейчас она превратилась в настоящую пиранью. Она вцеплялась в каждое сказанное свидетелем слово и трепала его на лоскутки. За полчаса она двадцать раз назвала капитана некомпетентным, десять раз дураком, а намеки в стиле “русские тут понаехали” звучали буквально в каждой фразе. Конечно, русская алия не без проблем, конечно, каждую крупицу знаний о своем наследии им приходилось с боем выцарапывать, конечно, с ними паршиво обошлись, но в их суровой холодной России их научили многим полезным вещам – например, любить свою страну, какой бы она ни была. И за это они нашей самозванной элите так ненавистны.
− Я что-то перестал вас понимать, госпожа Унгерман, – сказал, наконец, судья. – Если у вас есть сомнения в аутентичности съемок, то вам следовало пригласить своего эксперта, чтобы он посмотрел на эти спорные доказательства.
− У нас нет эксперта, – растеряно отозвалась Унгерман.
Такого хода со стороны судьи она явно не ожидала
− Позвольте вам не поверить. Поддержать вашего клиента пришел цвет израильской науки, и нет никого, кто бы мог отличить аутентичную сьемку от поддельной?
Тесть хмыкнул, Орли тоже еле сдержала смешок. Я недоуменно на них посмотрел. По-моему, ничего смешного судья не сказал. Из их объяснений я понял следующее. “Цвет израильской науки”, сидящий в зале, был исключительно гуманитарных специальностей. Чтобы уличить прокуратуру в изготовлении поддельных съемок, надо обладать техническими знаниями и навыками, а вот в этом они были, мягко говоря, не сильны. Технарь уважает факты, иначе он просто не сможет выполнить свою работу. Людям, сидящим в зале суда, факты давным-давно заменили лозунги их студенческой молодости и разросшееся чувство вины, требующее все новых и новых жертв. Малка и Офира лишь поленья в этом ненасытном костре. Ненавижу.
Где-то часов в шесть судья объявил, что допрос обвиняемого и вынесение вердикта состоятся завтра в девять утра. Тут же открылась дверь и появилась Малка в сопровождении солдатки. Бледная, измученная, что они с ней там делали.
− Сейчас вся эта журналистская братия отчалит, и вы можете спокойно идти ночевать в отель. Вот ваши ваучеры, командование оплачивает свидетельнице и сопровождающему лицу одну ночь пребывания. Завтра в семь тридцать за вами заедут. А сейчас сидите, пока мы вам не дадим знать, что можно выходить.
− А мы? – спросила Мейрав.
− А вы идите домой. Журналистов интересует только ваша мама.
Солдатка ушла. Мы распрощались с семейством, Орли с Яроном отбыли в Тель-Авив, тесть сказал, что придет завтра один.
− Дед, ты нас забыл спросить? – возмутилась Смадар на иврите. – А мы тут что, мимо пробегали?
− Девочки, дед прав. Ничего интересного там завтра не будет. Еще одна порция соплей про то, как им тяжело живется при оккупации. Я думала, вам уже надоело.
− Ну, в общем, надоело… – согласились близнецы.
− Так и идите себе в школу. Когда мне была нужна поддержка, вы меня поддержали. Завтра только вердикт объявят.
− А если оправдают? – две пары глаз широко распахнуты, две тонкие беззащитные шейки вытянуты. Вылитая мать. Нет, все-таки русские – жесткие люди, совершенно не жалеют детей. Какого черта тесть их сюда привел смотреть на этот кошмар? Рано им, рано. Похоже, он осознал свою ошибку.
− Если оправдают, тогда будем думать, как с этим жить дальше.
Мы с Малкой остались одни. Некоторое время она просто сидела с закрытыми глазами и молчала. Сидела, конечно, у меня на коленях и голову мне на плечо положила. Все, больше мне ничего не надо. Кто-то общается с миром разумом, кто-то языком, кто-то интуицией. Залман и Моше-Довид предпочли бы существовать в виде бестелесного разума, чтобы заботы по поддержанию тела не отвлекали их от изучения Торы. Натан, как антенна, ловит эмоции окружающих, и поэтому, оценивая людей и предсказывая их поступки, всегда оставляет меня далеко позади. Я же всегда предпочитал взаимодействовать с миром при помощи тела, физически изменять свою среду обитания. Ребенком и подростком я ни одного урока не мог высидеть в йешиве до конца. Мне обязательно надо было встать, походить, сделать что-нибудь конкретное. В дебатах мудрецов, в хитросплетениях логики, я пытался ухватиться хоть за какую-нибудь деталь, которая бы раскрыла мне, как применить полученные знания в собственной жизни. Искал и не находил. Арамейские слова просачивались сквозь пальцы, как песок, оставляя после себя слабую головную боль. Кстати, мой дебют как сантехника состоялся не в Хевроне, а задолго до этого, в родной йешиве. Из-за очередной заварушки на территориях арабский сантехник не явился, и сделать работу было некому. О том, чтобы платить арабу с территорий столько, сколько его труд действительно стоил, речь даже не заходила. Платить тот минимум, который потребует себе за работу любой еврей, даже оле-хадаш, их душила большая жаба. Я покрутился в библиотеке, посмотрел, как работает тамошний сантехник, где какие вентели, и сумел повторить этот нехитрый набор действий. Несмотря ни на что, я надеялся, что отец похвалит меня за инициативу, расторопность и за то, что руки растут из правильного места. Черта с два. Он только наорал, что не дело сыну уважаемого человека копаться в канализации, что я его опозорил и что если я хочу продолжать его сердить, то отлынивать от изучения Торы это самый верный способ. Отлынивать от изучения Торы, я, конечно, не перестал. Только перестал интересоваться, что отец по этому поводу скажет.
− Шрага, с тобой так тепло… спокойно… безопасно.
Вот, слышишь, лживая пиранья. Ей со мной тепло, спокойно и безопасно. Мне захотелось ее порадовать и я сказал:
− Ярон… пусть приходит к нам, если тебе это в радость. Но один.
− Не придет, – зашелестело у моего плеча. – Ты бы пришел в дом, где меня видеть не хотят?
− Не смей сравнивать, – прошептал я, прижимая ее к себе. – Не смей.
− Ты мать свою забросил только потому, что я ей не нравлюсь.
Я не забросил. Я деньги на счет перевожу. А общаться, чтобы поставить галочку в графе “почитай отца и мать” − увольте. У меня всегда было плохо с исполнением непонятных бессмысленных ритуалов.
На следующее утро мы сидели в той же комнате вдвоем с тестем и смотрели в экран. Малку опять изолировали, потому что свидетелям наблюдать за процессом не полагалось. Судья терпеливо выслушал длинную сагу об ужасах оккупации и драматическую речь адвоката. Сьемки подделаны, Малка наговаривает на ее клиента, чтобы опорочить национально-освободительную борьбу палестинского народа. Но это все судью не убедило. Валид Иссам Кобейри был признан виновным и приговорен к десяти годам тюрьмы с последующим выдворением по месту рождения – в сектор Газа. Будем надеятся, что Ури Страг прав со своим медицинским заключением. Национально-освободительная борьба палестинского народа пусть ищет себе новый символ. А нам пора домой. Зал суда опустел, экран погас. Дверь распахнулась, и появился судья собственной персоной. Он заглянул в бумажку:
− Гиора Литманович.
− Здесь! – по-военному откликнулся тесть.
Судья пожал ему руку.
− Вы воспитали замечательную дочь.
Самое интересное, что он прав. Пусть тесть не видел Малку с трех до восемнадцати лет, но он так себя вел, что она его уважала. Это и есть воспитание.
Судья повернулся ко мне.
− А ты, значит, и есть тот самый садист, который каждый день кого-нибудь избивает между завтраком и утренней молитвой?
− Вообще-то молиться полагается до завтрака, – изрек я.
Видимо, я опять чего-то не понял или что-то не то сказал, потому что тесть и судья переглянулись с таким видом, как будто им трудно не засмеяться.
− Слушайте, как ваша дочь с ним живет?
− Очень хорошо. Вы же слышали, ваша честь.
− Слышал. Значит так, Аспергер. Я выслушивал этот бред, что ты будто бы истязал свою жену с единственной целью – не дать им повода для аппеляции. Я понимаю, что было неприятно, но поверь, это было необходимо. Вертолет ждет вас на крыше. Катитесь в вашу Кирьят-Арбу и будьте там счастливы. Шалом.
Распорядившись таким образом, судья нас оставил.
