Надо сказать, что ему весьма непросто было решиться ступить на этот корабль, где было пролито столько христианской крови. Монаху было сорок пять лет; двадцать из них он провел в служении Богу, а последние десять лет - в плаваниях между Испанией и землями неверных. Он был храбрым человеком, но всякий раз, когда он сталкивался с человеческой подлостью, его охватывала дрожь. Сегодня ему уже в шестнадцатый раз предстояло вести переговоры с Хасаном-пашой, а он все никак не мог решить, человек перед ним или дьявол в человеческом обличье.
Каюта Хасана-паши скорее напоминала небольшую, но при этом неприступную крепость. Находясь на борту, Хасан требовал от своих капитанов ничто не оставлять без присмотра. Роскошная каюта внутри сияла полированным деревом, свечи горели, не давая даже тени чада, а дорога к роскошному ложу под балдахином, на котором возлежал правитель Алжира, была застелена ковровой дорожкой. Брат Хуан остановился в нерешительности, не смея ступить на нее пыльными сандалиями. Он поклонился Хасану, стараясь держаться как можно почтительнее, не теряя при этом собственного достоинства. Добиться того и другого одновременно было весьма непросто, и результат получился довольно причудливым.
Хасан как будто даже его не заметил. Он был занят гораздо более важным делом: сортировкой гранатов, корзину с которыми держал перед ним раб. Вынув из корзины очередной плод, Хасан вскрывал его тонким золотым ножиком, пробовал несколько зернышек, а затем клал на блюдо, если гранат был сладким, и выбрасывал за борт те, что ему не нравились. Хасан-паша возлежал посреди шелковых подушек; лицо его как всегда лоснилось, а веки были накрашены киноварью, оттеняющей серые глаза - довольно странное явление для обычного турка, зато вполне типичное для обращенного в ислам христианина, коим и являлся Хасан-паша. Он родился в Генуе тридцать лет назад, а девять лет назад попал в турецкий плен. Согласно традиции, турки предлагали христианам свободу - при условии, что они примут веру Пророка. Среди пленников оказался лишь один человек, который согласился на такое предательство. Это был молодой артиллерист, и другие христиане посмотрели на него с презрением.
- Не соглашайся, парень, - шепнул ему сосед. - Они сделают тебе обрезание, и даже если ты выживешь, то попадешь прямиком в ад.
Фабрицио не стал его слушать. Он и прежде всегда держался особняком, не сближался с другими моряками, не пил с ними вина и не горланил хмельных песен, предпочитая читать книги, которые держал в своем заплечном мешке. И теперь многие плевали ему вслед, когда Фабрицио поднялся навстречу турку, снявшему с него цепи.
Очень скоро отступник проявил себя жестоким, честолюбивым и беспощадным человеком. Пользуясь особыми привилегиями, которые турки предоставляли обращенным, он сумел подняться на самую вершину власти, оставив за собой длинную вереницу трупов. И вот прошло девять лет, с тех пор как прежние товарищи плевали ему вслед. Хасан стал кади [14] Алжира, в то время как все те, кого он оставил в том душном застенке, так и умерли в заточении. Причем большинство из них не без помощи самого Хасана, не желавшего, чтобы что-либо связывало его с прошлым. Что поделаешь, членам той команды отчего-то не подвернулся сердобольный монах-тринитарий, вроде того, что теперь почтительно склонялся перед Хасаном-пашой.
- О, мой добрый брат Хуан Хиль, - сказал кади, обратив наконец внимание на посетителя. - Вы пришли, чтобы попрощаться?
- Именно так, ваша милость, - откровенно соврал монах. - Я пришел засвидетельствовать вам свое почтение, прежде чем вы отправитесь в Константинополь. Мне будет вас так не хватать!
Брат Хуан научился у пророка Магомеда одному принципу - что врать врагу не грешно. Хасан-паша был самым презираемым правителем Алжира в истории. Он приказал казнить сотни человек, выжимал из народа все соки и пользовался властью с единственной целью - набить свои сундуки и поднять якорь, чтобы направиться в Константинополь, где на его распущенность и прошлое смотрели сквозь пальцы.
"Как бы далеко ты ни бежал, ад последует за тобой. И рано или поздно тебя настигнет", - подумал брат Хуан.
Хасан,казалось, прочитал его мысли, поскольку окинул его пронизывающим взглядом накрашенных глаз, а потом вновь вернулся к гранатам. Сок стекал по его подбородку и руке. Время от времени он опускал руку, а рядом стоял на коленях чернокожий раб и обсасывал пальцы, пока они не становились чистыми. Мавру было, должно быть, не больше восьми или девяти лет, и брат Хуан ощутил жалость к нему, поскольку знал, какая судьба ждет его каждую ночь в личных покоях кади. Но какой бы ненавистной ни была эта сцена, он не мог ничего сделать для ребенка. Если он и мог кому помочь, так это человеку, которого пришел спасти.
- Ваша милость...
- Вы все еще здесь?
- Только один, последний вопрос, который я хотел бы с вами обсудить. Я слышал, вы собираетесь взять с собой нескольких ваших рабов. Мне хотелось бы выкупить одного из них, прежде чем вы уедете.
- О каком из них вы говорите, брат?
- О доне Иеронимо Палафоксе.
Кади натужно улыбнулся.
- Он уже в трюме. Я собираюсь преподнести его моему султану, это будет чудесный подарок. И чем они больше сопротивляются, тем лучше.
Брату Хуану было хорошо известно, как ненавидит испанцев султан Мурад, внук Сулеймана Великолепного. Он поклялся стереть Испанию с лица земли; ради этого он даже готов был заключить противоестественный брак с английской королевой Елизаветой, вызвав скандал на всю Европу. Так что можно было не сомневаться, что, если турецкий корабль увезет Палафокса в Константинополь, его уже ничто не спасет.
- Назовите вашу цену, ваша милость, - сказал он с тяжелым сердцем.
- Тысяча дукатов.
Монах нахмурился, поскольку запрошенная сумма вдвое превышала ту, которой он располагал. Семья Палафокс была совсем небогата и едва смогла наскрести двести дукатов. Какое-то время он пытался торговаться с Хасаном-пашой, но тот упрямо стоял на своем, не желая уступить ни единого мараведи. Брату Хуану и прежде доводилось вести с ним переговоры, и он хорошо знал, как ведет себя кади, если не хочет расставаться с тем или иным своим рабом. К сожалению, судьба молодого аристократа была уже решена, и монаху пришлось с этим смириться.
Следующим по списку шел солдат, уже более пяти лет томившийся в плену в Алжире, чья семья продала единственный клочок земли в Испании, чтобы его спасти. Монах назвал кади имя этого человека.
- Ах, этот! - вспомнил тот. - Признаюсь вам, он превосходный собеседник. Я собирался оставить его себе.
- Быть может, вы измените ваши планы, ваша милость?
