Николас разглядывал людей, занимающихся восстановлением его корабля, но не мог определить, кто они – наемные корабельные плотники или те, кто охотится за ним. Не важно, кто они – простые мастеровые или злодеи-убийцы, – задерживаться здесь небезопасно, решил Николас. Он пошел вдоль пристани, выискивая суда, готовящиеся отправиться в дальнее плавание. Беседовавшие моряки прекратили свой разговор и теперь испытующе смотрели на него. Один из них, прежде скрытый от его взора спинами собеседников, попал прямо в поле его зрения, и Николас сообразил, что перед ним – тот самый рыжебородый громила, который зарезал Мориса де Лаполя. Их взгляды встретились. Рыжебородый схватился за нож, но Николас уже по его лицу догадался о том, что тот замыслил. Обойти убийц было невозможно. Николас повернул назад и побежал.
Они с криком бросились за ним, словно гончие за зайцем. Николас понимал, что положение у него очень невыгодное. Порт Святого Петра был для него чужим, а сам он, просидев месяц в стенах маленького дома Лепешеров, находился в плохой физической форме, – значит, оторваться от преследователей не сможет. Он один, их – шестеро, и у каждого такой же острый нож, как у него за поясом. Смерти ему не миновать. Бессмысленно бежать, надрывая сердце и легкие, когда их все равно пронзит стальное лезвие. Но он продолжал бежать.
Люди перед ним бросались врассыпную. Какая-то женщина взвизгнула, прижимая к подолу маленького ребенка. Мужчины и мальчишки смотрели во все глаза, но ни один из них не попытался ему помочь. На острове, где до недавнего времени господствовал Эсташ Монах, местные жители не вмешивались в чужие ссоры.
Николас услышал за спиной погоню, чье-то тяжелое дыхание. Страх придал ему силы. Он рванул в узкую улочку меж жилыми домами, свернул за угол, нашел другой переулок, ведущий к пристани. Его преследователи разделились, отрезая ему пути к отступлению. Один из них почти нагнал его. Взмахнув ножом, он распорол Николасу тунику, рубаху и задел бок. Николас почувствовал острую боль и споткнулся. Его преследователь, не предполагавший, что он пошатнется, от неожиданности потерял равновесие, и потому его второй удар не достиг цели, что дало Николасу возможность пустить в ход кухонный нож госпожи Лепешер, используя его по прямому назначению. Громила упал, зажимая ладонями рану в животе, из которой хлестала кровь.
Николас увидел еще один темный проем и, собрав остатки сил, кинулся туда со всех ног, словно раненый зверь в свою нору. Темнота вела к зарослям орешника, огораживающим чей-то садовый участок, и эта живая изгородь была столь же непреодолима, как и каменная стена. Оказавшись в тупике, он повернулся, держа наготове нож, чтобы продать свою жизнь как можно дороже.
Они надвигались на него, будто стая волков, – глаза горят, зубы оскалены, каждый примеривается, как бы нанести удар так, чтобы не получить сдачи.
Внезапно за спинами преследователей поднялась суматоха, нарушившая напряженное затишье. Они обернулись, и выражения их лиц изменились. В темноте сверкнул еще один клинок – клинок грозного обнаженного меча. Одним плавным движением Стивен Трейб пригвоздил Рыжебородого к стене дома и, как когда-то Эсташу Монаху, снес ему голову, – легко, без усилий, словно обезглавил сайду. Матросы Трейба вступили в схватку с остальными преследователями Николаса, и после непродолжительного, но яростного боя наступила тишина. На узкой улочке лежали три трупа, в том числе обезглавленное тело Рыжебородого. Один из преследователей сумел спастись бегством, пожертвовав несколькими пальцами. Стивен Трейб удовлетворенно кивнул, вытер окровавленный меч о тунику своей жертвы и вложил оружие в ножны.
– Еще минута, и ты пошел бы на корм рыбам, – обратился он к Николасу. Тот стоял, навалившись на кусты, и держался за рану в боку. Ему казалось, что его ноги утопают в молочной сыворотке.
– Боже Всемогущий! – выдохнул он. – Никогда не думал, что буду рад вновь увидеть, как ты это делаешь!
Трейб улыбнулся, сверкнув зубами:
– Люблю все делать аккуратно, а вот он с тобой не стал бы церемониться.
– Как ты здесь оказался? – Николас осторожно выпрямился.
– Приехал за тобой. Чтобы забрать домой. Причаливая, мы увидели, как ты мчишься по пристани, словно заяц со сворой собак на хвосте. – Он заулыбался шире. – За тобой должок с процентами, де Кан.
– И, слава богу. Хотя прежде сроду бы не подумал, что когда-нибудь буду признателен тебе за помощь. – Николас пошатнулся.
Сильная рука Трейба не позволила ему упасть.
– Пойдем, – сказал он. – Доставим тебя на корабль, перевяжем раны. Тебе еще многое предстоит узнать.
Монастырь стоял в болотистой низине. Щербатые камни монастырской башни на фоне пестрого неба и соломенные крыши хозяйственных построек сливались в единый ландшафт с простирающимися вокруг камышовыми зарослями и сочными лугами. Мириэл сидела в рубке баржи и обреченно наблюдала, как приближается берег. Беглянка поймана и возвращается к месту прежнего заточения, чтобы понести суровое наказание. Роберт всем объяснял, что тяжелые неудачные роды травмировали ее не только физически, но и душевно и он везет ее в монастырь Святой Екатерины восстанавливать здоровье. Она нуждается в покое, и он намерен сделать все, чтобы обеспечить ей его.
Страшнее такого покоя только покой могилы, думала Мириэл. От монастыря до ближайшего города, как она знала по собственному опыту, два дня пешего пути. Провизия и прочие припасы в обитель доставлялись по реке на барже, но с командой судна общались только келаресса и ее самые доверенные помощницы. Мириэл знала, что здесь ей уготована голая келья за запертой дверью, а единственная отрада – прогулки в часовню, где она должна будет на коленях вымаливать у Бога прощение. У нее была одна надежда: поговорить с матерью Хиллари и убедить старую настоятельницу отпустить ее на свободу. У монахини доброе сердце. Не может быть, чтобы ее стремление к материальной выгоде оказалось сильнее сострадания.
Протестуя против насильственного заключения в монастырь, она надела в дорогу одно из своих самых нарядных платьев – из зеленого муара с широкой золотой тесьмой, окаймляющей подол, и богатой вышивкой по вороту. Роберт презрительно усмехнулся, оценивая ее выбор.
– Сомневаюсь, что ты поразишь воображение монахинь, – сказал он. – А перед кем еще там красоваться?
– Сама перед собой покрасуюсь, – отрезала она, надменно вскидывая голову. Сейчас она тоже приняла горделивую позу, посылая ему холодный взгляд на другой конец баржи. Он не позволил ей взять дорожный сундук. Собственноручно уложил ее вещи в полотняный узел. Насколько ей было известно, ее мирские пожитки состояли из смены нательного белья, льняных подкладок, необходимых при месячных, гребня и еще одного платка. Корона королевы Матильды осталась в тайнике, под замком и вне досягаемости.
