что взгляд Даниэля лишь на мгновение замирает на моих рёбрах, а потом мужчина едва заметно улыбается уголком рта, но генерал этого не замечает. Его лента тихонько жужжит, и, пока я ложусь, он отвечает односложно, а потом грозно спрашивает своего невидимого собеседника:
— Прямо сейчас?
Даниэль тем временем обеззараживает участок кожи на груди и набирает шприцем голубоватую жидкость. Я закрываю глаза и чувствую, как меня кусает иголка и, растекаясь под кожей, неприятно щиплет вещество.
Голос генерала раздаётся где-то ближе ко мне:
— Как скоро он уснёт?
Мне лень открывать глаза. Я не знаю, что делает Даниэль, но после этого Бронсон произносит:
— Тогда ладно.
Слышу звук удаляющихся шагов и закрывающейся двери. Мне не нужно открывать глаза, чтобы понять, что генерал ушёл. Он, может, и надеялся кого-то из нас обмануть своим дешёвым трюком с ложным звонком, но в этой комнате нет идиотов, которые на него купятся. Не сомневаюсь: не имея возможности без ведома динатов установить здесь камеру и прослушку, Бронсон наверняка подслушивает под дверью. Я молча радуюсь, что с Даниэлем поговорить у нас нет возможности. Но он всё-таки произносит:
— Доставило тебе неприятности?
Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня, но не на сердце, где скрывается датчик слежения, а на рёбра, где не так давно находился след от пчелиного укуса. По многозначительно приподнятым бровям и кривой улыбке Даниэля я понимаю, что речь идёт как раз о подарке, оставленном пчёлами.
Я подыгрываю Даниэлю:
— Правильнее сказать — большие. Так и говори.
Он усмехается, значит, правильно понял мою мысль: «Ваш укус доставил мне серьёзные проблемы. Передай своей Королеве именно так».
— Главное, что ты всё ещё жив, верно? — всё так же улыбаясь, произносит Даниэль. — Значит, есть нечто, способное защитить тебя от превращения в киборга.
«Нечто». Так ещё никто не называл Габриэллу. Я невольно сжимаю руки в кулаки, но тело становится слишком расслабленным, веки тяжелеют и в голове густеет туман.
Речь идёт не о киборге, а о мертвеце. Даниэль прекрасно понимает, что, если бы не землянка, меня уже не было бы в живых.
Даниэль прикладывает к моему лицу кислородную маску. Я закрываю веки. Последняя мысль, которая мелькает в моём сознании оказывается неожиданной для меня самого: «Если продолжу в том же духе, возможно, сам когда-нибудь стану киборгом из детских страшилок».
ГЛАВА 27 (Габриэлла). СМЕСЬ ТРАВ
Сколько же прошло времени, а Дэннис так и не вернулся? «Что бы ни происходило, ты не должна во мне сомневаться». Но как долго я не увижу его даже сквозь преграду?..
Я задумчиво вожу пальцем вокруг куар-кода. Заживая, кожа на запястье зудит, но маленьких бутонов остаётся совсем немного, значит, скоро всё пройдёт.
Внезапно по телу растекается жидкий холод, сжимающий каждую клетку, вынуждающий меня оцепенеть и сдавленно дышать сквозь приоткрытые губы. Эхом отдаются тяжёлые шаги. Едва не кожей я чувствую, как опускается ручка под огромной ладонью. Дверь открывается, и я, не в силах контролировать собственный взгляд, поднимаю его к лицу, изувеченному шрамами.
Мучитель.
Как Дэннис мог оставить меня наедине с ним?..
Генерал Бронсон останавливается. Смотрит на меня пристально, но без привычного ехидства и презрения. Или мне так только кажется: без жутковатого оскала его лицо остаётся бесстрастным. Он не приближается, вообще не шевелится, но напряжённые мышцы готовятся к бегству, которое, даже решись я на него, потерпело бы провал. Я не выдерживаю его прямой, пригвождающий к земле взгляд и прячу собственный, чтобы не выдать собственного страха, внимательно рассматриваю пол, напряжённо ожидая, что сделает Мучитель.
Проходит так много времени, что я начинаю задаваться вопросом, не ушёл ли генерал Бронсон, но потом раздаются шаги, скрипит ещё одна дверь — в мою комнату! — и голос раздаётся прямо надо мной:
— Надень на тебя даже лохмотья нелегалов, ты ни на секунду не станешь похожа на гражданку Тальпы. Тебя выдают глаза. И волосы. И взгляд. И…
Он замолкает, так и не договорив. Возможно, я и не хочу знать продолжение. Мой взгляд медленно поднимается от ног Мучителя в высокой тёмной обуви, которая на вид кажется неудобной и жёсткой, до его уродливого лица и злых глаз. Он молчит, как будто ожидая какого-то отклика, но я тоже не нарушаю тишину, и наконец генерал Бронсон произносит:
— Жаль, что мы забрали только тебя. Мы видели ещё одну…
Грудь сжимает так, что мне нечем дышать. И я в тот же миг мышцы моего лица дёргаются, пока я безуспешно пытаюсь сохранить равнодушное выражение. Глаза Мучителя тут же загораются. Он склоняет голову набок.
— Возможно, стоит вернуться и найти её.
Он произносит эти слова как будто бесстрастно, но не нужно быть тальпом, чтобы почувствовать нездоровое торжество.
— Там никого не было, — рычу я, прежде чем успеваю обдумать слова.
Брови Мучителя удивлённо приподнимаются, и он говорит с кривой улыбкой.
— Надо же, ты умеешь разговаривать. Это хорошо.
Уверена, он прекрасно знает, что умею, но намеренно поддевает меня, а в следующее мгновение шумно выдыхает, и его взгляд гаснет.
— Ты нас ненавидишь. Мы — чудовища, которыми тебя пугали в детстве, не так ли? Можешь не отвечать: плевать, что говорили твои дикие соплеменники. Я ощущаю твой страх. Это даже хорошо, что ты боишься: значит, жить хочешь. Я за подобное — совершенно естественное стремление. Так что не закипай напрасно. Я всего лишь хочу поговорить.
Его первые слова зажигают во мне искры, подобные тем, что раньше прыгали вокруг тела, а другие, наоборот, оказываются потоком холодной воды, падающей с горной вершины, — воды отрезвляющей и обессиливающей.
— Как ты думаешь, почему герб станции синий, а в зелёном круге с золотой лентой над ладонями летает красная бабочка?
Я не знаю, что такое «герб», но перед внутренним взором сразу возникает символ Тальпы.
Цвета. Он спрашивает меня о цветах.
— У каждого крыла свой оттенок… В символе Тальпы… отражается их единение…
Я заикаюсь, однако Мучитель вдруг сжимает губы и задумчиво качает головой с
