Затем Атайя сфокусировала силу, словно кинжальное лезвие, и проникла в сердце корбала. И в этом месте, где царила абсолютная тишина, ее ощущения изменились — принцесса вступила с кристаллом в магическую связь, внезапно ей открылось головокружительное переплетение троп, по которым она могла направить любое заклинание.
Атайя смотрела на Мудреца, продолжая механически повторять защитные заклинания. Вдруг принцесса поняла, что знает, как победить его. Все так просто — самый большой изъян в обороне Мудреца состоял в том, что он не признавал в себе никаких изъянов. Никто на земле не смог бы убедить Брандегарта в том, что он способен ошибаться.
А поверит ли он, — подумала принцесса, — созданию небесному?
Магическая сила встрепенулась внутри нее, посылая сигналы корбалу и стремясь соединиться с ним. Атайя протянула руки, словно желая обнять ветер и взлететь в небеса подобно орлу.
— Figuram visionibus praesta!
Одним великолепным рывком вся ее сила адепта рванулась к корбалу, опутывая его вдоль и поперек, пока не потекла, словно река, сквозь бесценные камни, увеличиваясь с каждой пройденной тропой и гранью и сверкая, словно иней под солнцем. Заклинание расходилось сотнями троп, словно эхо отражалось от стен пещеры, никогда не умолкая, продолжая вновь и вновь рождать новые звуки. От бушующей внутри нее энергии корона Фалтила начала светиться. Камни меняли цвет от темно-синего до жемчужно-белого, в то время как вся корона пульсировала внутренним светом. Словно ручейки крови Дарэка, заполняющие собой каждую ямку и щербинку на мостовой, где он лежал, сила Атайя проникала в каждую щель корбалов, заставляя их отдавать всю свою мощь.
Когда Мудрец поднял к ней лицо, то схватился за сердце и отшатнулся, в зеленых глазах застыло благоговейное выражение. Брандегарт больше не видел Атайю Трелэйн, он смотрел на призрак, который она создала и заставила Мудреца поверить в его реальность. Да и как не поверить, если видение это было извлечено из его собственных фантастических снов? Однако то была не просто великолепная иллюзия, созданная при помощи обращенной к разуму магии. Как некогда Атайя создала из огненных спиралей змей, набросившихся на нанятого Люкином убийцу, сегодня она вдохнула жизнь в созданный разумом Мудреца образ.
Окружающий мир сжался вокруг нее. Атайя стала выше в два, даже в три раза, черные косы обратились в сияющие, словно под лунным светом, золотые локоны, разорванная юбка превратилась в снежно-белое одеяние с пышными рукавами, подпоясанное звездным поясом. Голову венчала корона, сверкая под солнцем. Кожа светилась словно фарфоровая, как будто в жилах призрака текла не кровь, а огонь. И в довершение всего за спиной чудесного создания выросли огромные крылья, легчайшие, как кружево, которые распростерлись, насколько позволяли границы покровов. Крылья качнулись, внушающий благоговение порыв ветра взъерошил волосы и одежду Мудреца, наполнив воздух ароматом роз.
— Crede omnino, — скомандовала принцесса, глядя сверху вниз на уменьшившегося в размерах Мудреца. — Crede omnino quae vides, quae audis.
Поверь. Поверь всему, что увидишь и услышишь.
Мудрец в ужасе почтительно упал на колени. Мозг его был так занят тем, чтобы противостоять кристаллам, что у него не осталось сил защититься от обмана. Позволь он корбалу проникнуть в мозг, его ждали бы безумие и смерть. У Мудреца не осталось сил, чтобы попытаться понять, что же все-таки находится перед ним, да и желания сомневаться в реальности божественного видения. Даже архиепископ Люкин, не являвшийся объектом магического воздействия Атайи, остолбенел при виде этого зрелища. В глазах Люкина выражалось то, что бескровные, брызжущие слюной губы не в силах были произнести. Если колдовать в присутствии божественных кристаллов невозможно… то что же это?
Мудрец поднял глаза вверх.
— К-кто… кто ты?
Перед тем как ответить, Атайя несколько мгновений молчаливо изучала Мудреца, словно пытаясь перевести убогий человеческий язык на язык небесный.
— Я — слуга Господа. Не величайший из слуг, — прибавила она, мрачно скривившись. — Никто из моего племени не смеет называть себя так.
Принцессе уже не нужно было направлять силу к центру камня — корона давала ей даже больше энергии, чем требовалось. Теперь уже корона питалась ее магической и жизненной силой, поддерживая ткань заклинания. Могла ли Атайя помешать этому? Нечего и думать о том, чтобы устоять против короны, — это абсолютно невозможно. Принцесса чувствовала, что волны силы плещутся в ее венах, целый океан бушует внутри — такой мощи человеческое тело не в состоянии противостоять. Все, что могла делать Атайя, — это пытаться поддерживать свой внушающий благоговение облик, несясь в бушующем потоке, который она не могла постичь или подчинить себе, и наслаждаться чарующим ощущением ангельской мощи.
— Почему ты пришел? — снова спросил Мудрец.
Она начал подниматься, но Атайя резким жестом велела ему оставаться коленопреклоненным. С кончиков длинных словно восковые свечи пальцев исходило легкое сияние.
— Я пришел, чтобы напомнить тебе о твоем месте. Ты осмеливаешься требовать то, что тебе не принадлежит. Ты недостоин быть королем! — Атайя гневно встряхнула головой, копна золотых волос медленно, словно под водой, рассыпалась по плечам. — Твое высокомерие оскорбляет Того, кто создал тебя!
Мудрец отпрянул, словно его ударили.
— Нет, нет… ты не понимаешь! Это моя судьба. Дамерон…
— Предсказал наступление века великого короля-колдуна. Более ничего. Он не назвал твоего имени, хотя ты ведешь себя так, словно именно тебя Дамерон упомянул в своем пророчестве. — Атайя свирепо уставилась на Мудреца свинцово-серыми глазами. — Почему ты так уверен в своей ценности?
— Я…
Мудрец содрогнулся. В отличие от Атайи он все еще продолжал вести неравную битву с короной. Однако хотя Брандегарт все еще мог защитить себя от боли, его устойчивость быстро слабела. Тонкие лезвия боли просачивались сквозь его защиту и отравляли разум. Глаза Брандегарта стали стеклянными. Чем дольше Мудрец пытался противостоять корбалам, тем сильнее они впивались в его разум, и он все прочнее увязал в сетях Атайи.
— Crede omnino. Поверь в то, что видишь…
— Я хотел только установить здесь Его Царствие, — проговорил Мудрец, молитвенно протянув ладони кверху.
— Ты жаждал только осуществления собственных эгоистических желаний. Он никогда не желал, чтобы Его дети использовали свои дары для подавления других.
Мудрец сжал кулаки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
