Около полудня я вместе с Конселем находился на палубе. Я рассказывал ему о некоторых особенностях Гольфстрима и предложил ему опустить руку в поток.
Консель послушался и был весьма удивлен, что не ощущает ни холода, ни тепла.
— Это происходит оттого, — пояснил я, — что температура вод Гольфстрима по его выходе из Мексиканского залива почти не отличается от температуры крови. Этот Гольфстрим в известном смысле — огромная теплопроводная труба, благодаря которой берега Европы вечно в зелени и, как говорит Мори, если бы теплоту этого течения утилизировать сполна, то ее было бы достаточно, чтобы держать в расплавленном состоянии реку железа величиной с Амазонку или Миссури.
В эту минуту скорость течения Гольфстрима доходила до двух с четвертью метров в секунду. Течение резко выделялось на фоне окружающей его поверхности океана. Темные и более насыщенные солью воды Гольфстрима отличались чистым синим цветом от зеленых вод океана, причем черта раздела была до того ясна, что близ Каролинских островов было видно, как нос «Наутилуса» рассекает волны океаны, тогда как его гребной винт продолжал вращаться в водах Гольфстрима.
Это течение несло с собой целый мир живых существ. Аргонавты, свойственные Средиземному морю, плавали многочисленными стадами. Среди хрящеватых рыб встречались чаще всего скаты в двадцать пять футов длиной, с очень тонкими хвостами, длиной превосходящими в два раза тело; затем маленькие акулы длиной в метр, с большой головой, короткими и круглыми челюстями, с острыми зубами, усаженными в несколько рядов, тело которых было покрыто чешуей.
Из числа костистых рыб я отмечу: губанов, обычных для этих морей; спаров, блестевших как огонь; сциен метровой длины, с широкой пастью, усеянной маленькими зубами; был даже слышен их легкий крик; цитрот-негров, о которых я уже говорил; голубых корифен, украшенных в золото и серебро, — этих настоящих радуг океана, которые могут соперничать своими яркими цветами с красивейшими тропическими птицами; морских собачек с треугольными головами; голубых косоуголок, не имеющих чешуи; батрахоид с желтой поперечной полосой в виде греческой буквы t; большие стада маленьких бычков, покрытых коричневыми пятнышками; перозубов с серебристой головой и желтым хвостом; различные экземпляры семгиковых; муглиморов, тонких, длинных, блестевших нежным отблеском, которых Ласепед посвятил своей любимой подруге жизни; наконец, красивую рыбу — «американского наездника», украшенную орденами и пестрыми лентами, часто посещающую берега этой величественной нации, где ордена и ленты так мало пользуются уважением. Я добавлю еще, что ночью фосфоресцирующие воды Гольфстрима могли поспорить своим блеском с электрическим сиянием нашего маяка, и в особенности во время гроз, которые были тут довольно часты.
8 мая мы «легли» на мыс Гаттерас, на широте Северной Каролины. Здесь ширина Гольфстрима семьдесят пять миль, а глубина двести десять метров. «Наутилус» продолжал плыть наудачу. На борту никого не было, и никто ни за чем не следил. Я соглашаюсь, что при таких условиях попытка к бегству могла иметь успех. Действительно, населенные берега повсюду представляли удобное убежище. Море постоянно бороздили многие быстроходные пароходы, совершавшие рейсы между Нью-Йорком или Бостоном и портами Мексиканского залива; кроме того, день и ночь шныряли вдоль американского берега между прибрежными пунктами маленькие гоелеты каботажного плавания. Можно было надеяться, что они нас примут. Следовательно, представлялся благоприятный случай, несмотря на то что «Наутилус» находился на расстоянии тридцати миль от берега Соединенных Штатов.
Но одно неблагоприятное обстоятельство расстраивало все проекты канадца. Погода была очень дурная. Мы приблизились к тем местам, где бури часты, к области смерчей и циклонов, регулярно порождаемых Гольфстримом. Пуститься в бурное море на легкой ладье значило идти на верную гибель. Сам Нед Ленд соглашался с этим. Он также скрывал досаду, но был настолько сильно охвачен тоской по родине, что его могло излечить одно только бегство.
— Господин, — обратился он ко мне в этот день, — надо положить этому конец. Я хочу высказаться. Ваш Немо избегает земли и уходит на север. Но я вам заявляю, довольно с меня одного Южного полюса, и я не последую за ним на Северный полюс.
— Но что делать, Нед, когда бегство в настоящее время невозможно?
— Я возвращаюсь к моей мысли. Надо переговорить с капитаном. Вы ничего ему не говорили, когда мы находились в морях вашей страны. Теперь, когда мы в морях моей страны, я буду говорить. Когда я думаю, что через несколько дней «Наутилус» будет находиться на высоте Новой Шотландии, и что там против Новой Земли открывается широкий залив, а в этот залив впадает река Святого Лаврентия, и что река Святого Лаврентия — моя река, река Квебека, моего родного города, когда я об этом только вспоминаю, кровь бросается мне в лицо, мои волосы становятся дыбом! Знайте, господин, я скорее брошусь в море! Я не останусь здесь! Я задыхаюсь!
Очевидно, терпение канадца истощилось. Его сильная натура не могла смириться с таким продолжительным заключением. Его лицо день ото дня становилось мрачнее. Он становился раздражительнее. Я прекрасно понимал, что он страдает, так как и меня уже одолевала тоска по родине. Прошло почти семь месяцев, и мы не имели ни одного известия с земли. Более того, уединение капитана Немо, перемена его настроения, в особенности со дня битвы со спрутами, его молчаливость — все это заставило меня представлять себе вещи в другом свете. Надо быть таким фламандцем, как Консель, чтобы мириться с этим положением, в этой среде, предназначенной китам и прочим морским животным. И в самом деле, если бы этот славный малый вместо легких обладал жабрами, я охотно верю, он был бы отличной рыбой.
— Что же вы скажете? — обратился ко мне Нед Ленд, не получив от меня ответа.
— Итак, вы, Нед, хотите, чтобы я спросил капитана Немо, каковы его намерения относительно нас?
— Да!
— Несмотря на то, что он уже их высказал?
— Да! Я хочу узнать в последний раз его решительный ответ. Если хотите, говорите обо мне одном, только от моего имени.
— Но я его редко встречаю. Он меня избегает.
— Тем более причин идти к нему.
— Я его спрошу, Нед.
— Когда? — спросил настойчиво канадец.
— Когда его встречу.
— Господин Аронакс, вы хотите, чтобы я пошел к нему для личного переговора?
— Нет, я сам переговорю… Завтра…
— Сегодня, — настаивал Нед Ленд.
— Пусть сегодня. Сегодня я его увижу, — ответил я канадцу, который, наверное, сам испортил бы все дело.
