– Леди, – сказал он, наклонив голову и намеренно избегая укоризненных глаз Тамары. Он видел, что она глубоко дышит, с трудом сдерживая слезы. – Джентльмены. Прошу меня извинить, но уже поздно.
– Фредерик проводит тебя, – проговорил Скольник, и тут же, словно по заранее составленному плану, появился черный дворецкий.
Каценбах кивнул и направился к двери.
– Берни…
Торговец обернулся к столу.
– Оставь Малевича. – Скольник позволил себе слегка улыбнуться. – Завтра утром к тебе в отель заедет посыльный с чеком.
В столовой догорали света в тяжелых серебряных канделябрах. Скольник обернулся к Тамаре, по его лицу было видно, что угрызения совести ни в малейшей степени не мучают его.
– Думаю, нам пора пройти в кинозал и посмотреть вашу пробу, – произнес он с улыбкой, в которой не было и следов раскаяния.
Она повернулась и невидящим взглядом посмотрела на него. Страшная усталость неожиданно навалилась на нее, все тело ныло так, как если бы ее долго волокли куда-то или даже четвертовали. Вечер был испорчен. Тамара чувствовала себя совершенно обессиленной.
Как автомат, она поднялась на ноги и на мгновение потеряла равновесие.
Она была опустошена. И впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему уродливой.
«Если я настолько уродлива и он не хочет, чтобы я снималась в его фильмах, зачем мне смотреть кинопробу? Зачем заставлять меня еще больше страдать?» – Эти мысли преследовали ее.
В центре роскошного кинозала Тамара буквально утонула в мягчайшем зеленом кожаном кресле. Слева от нее в таком же кресле сидел Скольник; Зиолко устроился справа. Остальные уселись вокруг них в креслах поменьше и без подлокотников, в точном соответствии со своим статусом.
– Давай, Сэмми, – крикнул Скольник, – начинай! В комнате сразу стало темно, фильм начался. Затаив дыхание, Тамара следила за тем, как на ярком экране появился циферблат с одной стрелкой и огромными черными цифрами, ведущими отсчет в обратном порядке: 9, 8, 7, 6… 5, 4, 3, 2… Затем цифры совсем исчезли с экрана, и с ее губ сорвался изумленный гортанный вскрик. С экрана прямо на Тамару смотрело ее собственное изображение. Ее огромное черно-белое лицо заполнило весь экран, оно показалось ей таким невозможно громадным, таким… таким непохожим на нее с этой натянутой улыбкой, что она еще глубже зарылась в огромное кресло, как в спасительное убежище. Тамара и представить себе не могла, что у нее такая ужасная улыбка. Это была даже не улыбка, а какая-то чудовищная, зубастая гримаса.
К горлу подступила тошнота. Хуже всего было то, что огромные размеры ее лица высотой в девять футов, казалось, увеличивали трясущиеся уголки ее губ и пустые, неподвижные глаза, смотрящие прямо перед собой. Лицо выглядело застывшей маской и напоминало кинозвезду не больше, чем снимок преступника для полицейского архива. Она не могла не признать, что жестокая критика Бернарда Каценбаха была справедливой. Более того, при данных обстоятельствах он был даже тактичен. Ее нос и правда некрасиво смотрел в одну сторону, внося некоторую асимметрию в остальные черты. Ее фигура была не совсем пропорциональна. И потом – черт возьми! – она была слишком тяжеловата. А что касается ее зубов… Боже Всемогущий, неужели они и в самом деле такие кривые? Она вздрогнула, неожиданно остро осознав свои физические недостатки. Почему она раньше их не замечала?
Тамару переполняло неприятное чувство отвращения к самой себе. Из ее глаз мощным потоком готовы были хлынуть слезы. Как бы для того, чтобы придать ей еще большее сходство с преступником, она прижимала к груди маленькую белую табличку, вырезанную в форме лопаточки, чтобы ей было удобно держать ее за короткую толстую ручку. Табличка дрожала в ее нетвердых руках, и при каждом неверном движении печатные буквы принимались яростно прыгать. Пустые графы были заполнены аккуратными черными надписями.
ИМЯ Боралеви Тамара
ДАТА 1/24/30
ГЕРОИНЯ Лейла
КОСТЮМ № 1
КАРТИНА № В-112
ГРИМ № 3
ПРИЧЕСКА № 2
Наконец, к ее большому облегчению, нескончаемо долгое изображение с уродливо невыразительной улыбкой исчезло, и хлопушка, щелкнув своей полосатой, как у зебры, челюстью, объявила название фильма «Вертихвостка». В темноте Тамара украдкой поднесла руку к лицу. Не сводя глаз с экрана, она стала молча грызть аккуратный ноготь большого пальца.
И тут неожиданно свершилось ослепительное чудо Голливуда. Его можно было сравнить с рождением Евы, открытием Колумбом Нового Света, с первым блеском золота, означающим для усталого старателя, что он наткнулся на золотую жилу. Подобно тому, как знаменитый гадкий утенок превращается в прекрасного лебедя, Тамара из неуклюжей девушки превратилась в грациозную молодую женщину. Объединенными усилиями Луиса Зиолко, Перл Дерн и остальных членов съемочной группы был рожден совершенно новый человек, до этого существовавший разве что в недосягаемых далях божественного воображения.
Тамара с изумлением обнаружила, что она, благодаря какому-то непонятному колдовству, перенеслась в другой мир, в другое измерение. Не было больше ни самих съемок, ни этого кинозала. Казалось, она сама как субъект бытия тоже исчезла.
Она не верила своим глазам. Нет, этого просто не может быть. Если в жизни и могут происходить чудеса, то только с другими людьми, а вовсе не с ней. Но чудо свершилось, самое большое чудо из тех, что только можно себе вообразить. Это доказывал фильм. Благодаря тонкой и искусной режиссуре Зиолко создавалось впечатление, что женщина на экране не играет роль, а живет реальной жизнью. В отличие от настоящей та сияющая Тамара двигалась не неуклюже, а просто восхитительно. Чувственно. И выглядела просто ослепительно, очаровывая и поражая, отметая в сторону все, кроме собственной личности, красоты и сексуальности.
Картины одна за другой плавно сменяли друг друга. Ошеломленная, она с неожиданным удовольствием следила за тем, с какой врожденной легкостью и грацией движется ее гигантское изображение-двойник. Она слушала свой голос: низкий, хрипловатый и мягкий. Он казался ей странным и непривычным, совсем не похожим на тот, что она слышала сама, когда говорила. Ей и в голову не могло прийти, что ее голос мог звучать так соблазнительно и так чувственно.
А потом настал черед финальной сцены, которую Зиолко заставлял ее переигрывать снова и снова, пока в конце концов его взыскательный вкус не был удовлетворен. Какой простой и естественной, какой удивительно правильной казалась сейчас эта сцена, в которой они с Майлзом Габриелем исполняли бешеный, полный скрытой чувственности чарльстон. Во фраке и белом галстуке, с зачесанными назад блестящими черными волосами и тонкими усиками, которые еще больше подчеркивали его по-животному чувственные губы, Майлз выглядел удивительно привлекательным и красивым, и она… Нет, не может быть, чтобы это была я! – с восторженным удивлением думала Тамара.
