Только бы дожить… Голованов вспомнил Синцова. Тот вчера сказал, что у него должен родиться внук в Мурманске. Окончится война, и тогда он уйдет на «пензию» (так и сказал — на «пензию») и двинет с внуком на Печору к бабке Анне. Она будет рада внуку, да и сам Синцов непременно хотел бы увидеть жену, с которой его на седьмом десятке жизни разлучила война.
Лишь на третий день утих ветер. Сползли к краю моря тучи, застыли там плотной горой. На зеленоватом небе показались звезды, как переливающиеся бусинки. Почти над головой висела Полярная звезда.
— На траверзе остров Эдж. — Никишин стал всматриваться в ночь, будто этот лежащий далеко к северу остров сейчас можно было увидеть.
— Значит, скоро, — проговорил капитан, опершись грудью на скользкий леер.
— Если бы Эдж светился, как светятся армады союзников, — добавил он, помолчав, — то мы бы видели отсюда зарево… Немцы где-то здесь топят транспорты союзников.
— Вы любите море? — неожиданно спросил Голованов Никишина.
— Пожалуй, нет… Не могу я привыкнуть к нему, — задумчиво ответил лейтенант. — Вы, наверное, озябли? Идите в кубрик.
В кубрике было хоть и тесно, но тепло. На трапике, обхватив руками колени, сидел Лазарев. Поодаль, у лампочки, перебирал струны гитары Зяблик и тихо, почти речитативом, пел:
Ты теперь далеко-далеко,Между нами снега и снега.До тебя мне дойти нелегко,А до смерти четыре шага…
Перед утром в кубрик спустился Никишин, стуча обледеневшими валенками.
— Доехали, братцы. Товсь!
Хотя мотор едва мурлыкал, а винт у катера был слабый, все же машину решили выключить и дрейфовать.
На пепельном горизонте мыс Нордкин отсвечивал сиреневым светом. На карте вытянувшийся в море мыс напоминал длинную тонкую пилу. Совсем низко над водой наползал с моря туман. В лицо втыкались колючие иголки обледеневшей влаги. По борту стучала ледяная крошка от разметанного волнами припая.
Скоро туман как будто перемешался со снегом и стал настолько плотным, что даже в пяти метрах ничего не было видно. По лоцманским картам Никишин знал, что со стороны норд-оста было много скал.
Машину выключили. И потому по бортам встали Лазарев и Якушкин с шестами. Через час их сменили Синцов и Зяблик.
— Тут на западном краю мыса норвежцы живут, человек триста, — сказал Синцов.
— Чудаки! Ще, им теплой земли таки мало?
— Холодная или теплая — все одно родная.
— Сентиментальный вы, дедуня… Они тут просто тюленей бьют, вот и живут.
Об этом норвежском поселении Голованов знал, еще когда готовил первый разведывательный рейд. И теперь именно это обстоятельство и подтолкнуло Голованова так поспешно дать согласие Бойченко на посылку этого тихоходного катера. Капитан надеялся, что немецкие посты примут катер за норвежскую рыбацкую моторку. Уж очень немощен был у катера мотор.
Катер прибило к берегу глубокой ночью. Голованов взял с собой в разведку Лазарева. Они пробирались по скалам к гребню гряды, где тумана не было. Голованов надеялся увидеть с него северную сторону полуострова и, разумеется, вражескую станцию. Меж камней лежал серый, изъеденный туманами и моросью снег. Здесь уже не слышно было ни шороха волн, ни крика чаек. Мертвые скалы, мертвый снег, заколдованный стерильной тишиной мир…
Голованов и Лазарев обошли вершину сопки и пошли по гребню параллельно берегу. «Неужели никого здесь нет?» — подумал Голованов. — Впервые за много месяцев червь сомнения зашевелился в его мозгу. Неужели вся эта затея — только погоня за призраками? Немцы могли следить за караванами и с воздуха и с подводных лодок. Доводы, которые раньше не вызывали сомнения, теперь казались до обидного шаткими.
Капитан посмотрел на часы. Фосфорическая стрелка показывала семь. Уже четыре часа, как они ушли с катера.
— Вы устали, Лазарев? — спросил Голованов.
— Пора бы отдохнуть.
Они сели на снег, привалившись спинами к камню. Голованов закрыл глаза, из серой темени поплыли на него алые круги. Его легким не хватало воздуха.
— Скоро мыс кончится. Побережье повернет на юг. Там немцам нет смысла ставить станцию… Здесь, где-то здесь должна она находиться, — прошептал Голованов.
Рывком Голованов поднялся и стал спускаться по откосу к морю. Он шел, увязая по пояс в снегу, скользя по обледенелым камням.
— Стойте! Там! — Лазарев показал на скалу, освещенную луной. На фоне посеревшего неба Голованов увидел антенну. Рядом стояли два темных предмета, видимо прожектор и светосемафор.
— Останьтесь здесь!
Голованов исчез в тени. Он крался бесшумно, с беспокойством прислушиваясь к стуку сердца. Ближе… «Стоп, дальше нельзя. У них могут быть собаки».
Минутная стрелка неторопливо обошла круг. Восемь часов… И тут до Голованова донеслась музыка, почти такая же, какую часто передают по Московскому радио. Подумалось даже, что сейчас веселый диктор скажет: «Доброе утро, товарищи!»
Но музыка оборвалась, хлопнула дверь…
Немец прошел к метеорологической будке. На мгновение вспыхнул фонарик, поплясал по камням и погас. Потом вновь вспыхнул. Немец что-то записывал в блокнот.
«А если все-таки попробовать выкурить их своими силами?» — эта шальная идея завладела Головановым.
И чем дольше он думал об этом, тем сильней росла в нем убежденность, что ликвидировать станцию можно и нужно сейчас, используя внезапность.
Голованов пополз к Лазареву.
— Идите на катер, передайте — вечером всем высадиться на берег и собраться здесь. Будем выкуривать их отсюда…
Днем капитану удалось лучше рассмотреть наблюдательную станцию. Она была устроена добротно и незаметно. Жилое помещение находилось в пещере с широким входом. Около нее за валуном стоял пулемет. На высокой скале капитан заметил замаскированный дот. Одна амбразура выходила к морю, из другой просматривалось побережье. С тыла этому доту ничто не угрожало: по отвесной круче метров тридцать высотой ни подняться, ни спуститься, видимо, было нельзя. Словом, станция представляла собой крепость, которую можно одолеть либо измором, либо внезапным ударом. Немцы хотя и вели себя осторожно, но были уверены в безопасности.
Выходили они редко. Голованов насчитал девять человек. Они вели наблюдение за погодой и морем.
Короткий полярный день угас. Вечером подошла вся команда катера. Голованов изложил им нехитрый план операции. Его несколько озадачило настроение экипажа. Этих на первый взгляд сугубо штатских людей не взволновала предстоящая схватка. Они взялись за дело, будто всегда только и знали, что громили доты. Синцов с Зябликом сразу же деловито стали распутывать просмоленный шкертик и связывать гранаты.
