Эти стихи говорят лучше, чем мы сумели бы рассказать, кем был Рылеев.
Сергей Муравьев-Апостол служил подполковником в Черниговском пехотном полку; он был блестящий, решительный, отзывчивый сердцем офицер, либерал по воспитанию и участник заговора с момента его возникновения. Двойная фамилия указывает на то, что он принадлежал к дому Муравьевых, давших России столько замечательных людей, и к семейству Апостола, казацкого гетмана. Иван Муравьев-Апостол, его отец, которого я хорошо знал по Флоренции, куда он удалился, не желая больше жить в России, и где, как он говорил, оплакивал прах трех своих сыновей, одного ― покончившего с собой, второго ― повешенного, третьего ― сосланного, Иван Муравьев-Апостол был сенатором, а во времена Империи [наполеоновской] ― министром России, сначала в ганзейских городах, потом ― в Испании. Три его сына, которых так фатально он потерял, были его славой и гордостью. Никогда, говорил он мне, вытирая слезы, у него не было повода быть недовольным ни одним из них. Он был, скорее, аристократ, нежели либерал; будучи в родстве со старым наставником Александра, он получил воспитание близ императора, недавно почившего в бозе. Это был блестящий филолог, главным образом, эллинист; перевел на русский язык «Облака» ― произведение Аристофана и в 1825 году опубликовал «Путешествие в Тавриду». Недавно написал греческую оду на смерть Александра, как его старый друг, и изложил ее, наконец, латинскими стихами; его любимым чтением был «Прометей» Эсхила.
Сам по себе Сергей был если не литератор, то, во всяком случае, человек просвещенный; на армейскую службу попал в 1816 году и оказался в числе офицеров полка, что взбунтовался против своего полковника Шавца [Шварца]. В ходе преобразования части он был переведен в другой ― в Черниговский полк, и этот перевод приблизил его к Пестелю. И тогда его вторая фамилия ― Апостол ― стала повелевать его сознанием больше, чем первая.
Она напоминала ему о конфедерации свободолюбивых воинов, которая в соответствии с избранной целью распространила в Малороссии идеи независимости, не угасшие там и сегодня. Его дед, Даниил Апостол, в 1727 году был избран казацким гетманом и энергично защищал свою страну от вторжений Петра I [Петр I умер в 1725 году]; его патриотизм был вознагражден долгим пленом. Предания о независимости ― гордость молодости, они стали мукой зрелости Сергея. До заговора брат Матвей и он были неразлучны. Смерть разверзла между ними могильную бездну, а ссылка ― бездну насильственной разлуки между могилой и оставшимся в живых.
Четвертый обвиняемый, Михаил Бестужев или Бестушев (фамилия пишется двояко) приходился каким-то родственником известному канцлеру Анны, который явился, помнится, из Курляндии вместе с бароном и при Елизавете руководил внешней политикой России. Михаилу, когда он вошел в заговор, было 29 лет, и служил он в Полтавском пехотном полку в звании младшего лейтенанта.
Что касается Каховского, то о нем не удается собрать сведений того же порядка, какие мы только что дали о четырех его товарищах; солдат и конспиратор, он сумел быть полезным в заговоре, принять участие в сражении и умереть; требовать от него большего невозможно.
В результате, в заговоре объединились семь князей, два графа, три барона, два генерала, 13 полковников и десять подполковников.
Под следствием находился 121 человек. Императрица Елизавета, отменив смертную казнь за обычные преступления, сохранила ее как кару за государственную измену или, точнее, совсем не упоминала о таковой и только в силу ее добровольной клятвы никакие наказания, приводящие к немедленной смерти, в ее правление не применялись; но она оставила наказание par le knout ― кнутом и шпицрутенами, под которыми отлично умирали, хотя в приговорах и не фигурировало слово смерть; судья не хуже палача знал, что после 100 ударов кнутом и 2 000 ударов шомполами не выживают.
Из 121 обвиняемого Верховный Суд приговорил пятерых к четвертованию: Пестеля, Рылеева, Сергея Муравьева-Апостола, Михаила Бестужева и Каховского; 37 человек ― к политической (гражданской) смерти и, после положения головы на плаху, пожизненным каторжным работам; двоих ― к пожизненным каторжным работам; 38 ― к каторжным работам с ограниченным сроком и последующей пожизненной ссылке; 18 ― к пожизненной ссылке в Сибирь с предварительным лишением их наград, званий, чинов и дворянства; одного ― к лишению наград, чина, дворянства и разжалованию в солдаты, но с возможностью заслужить офицерское звание; восьмерых человек, наконец, ― к разжалованию в солдаты без лишения дворянства и с правом заслужить офицерское звание.
Словом, на 121 обвиняемого состоялось 120 приговоров.
Расследование было закрытым, и его результатов не знали. Император пожелал увидеть и лично допросить многих обвиняемых.
Он допрашивал Рылеева:
― Sire, ― сказал поэт, наперед воспевший свою смерть, ― я знал, что это дело для меня проиграно, но семя, что бросили мы, прорастет и позднее даст плоды.
Он допрашивал Николая Бестужева ― брата Михаила.
― Месье, ― сказал он, ― мне нравится твердость вашего характера; я мог бы вас простить, если бы был уверен, что в будущем найду в вас верного слугу.
― Эх, sire! ― ответил арестант, ― воистину, о чем мы печемся: чтобы император мог все делать для жизни, как может для смерти, и чтобы у него не было закона, обращенного против народа. Не надо, не меняйте ничего для меня, sire, держитесь в рамках закона. Прошу вас об этом именем божьим, и пусть судьба ваших подданных в будущем больше не зависит от ваших капризов и мимолетных движений вашей души.
Он допрашивал Михаила Бестужева.
― Я ни в чем не раскаиваюсь, ― услышал император ответ; ― умираю удовлетворенным и уверенным, что буду отомщен.
Император надолго задумался. Поколебимы ли эти убеждения в непогрешимости, эта вера в высокую миссию, о которой мы поговорим позже? Нет, конечно; и когда старый сенатор Лопухин принес ему приговоры на утверждение, первым он подписал приговор к четвертованию Пестеля, Рылеева, Муравьева-Апостола, Михаила Бестужева и Каховского. Твердой рукой написал он «Byt po semou» ― «Быть по сему», то есть «Soit-il» (фр.) и ниже расписался: «Николай». Затем отдал приговор председателю. При этом суровом, черном суде молодого императора старик Лопухин, который без содрогания взирал на все безумства Павла I, побледнел. Итак, император хотел бы начать свое правление экзекуцией, подобия которой не было с казни Глебова и Абрахама Лопухина, с казни одного из предков того, кто представил приговор на подпись! Николай заметил эту бледность. С позиции императорского величества и совести человека, который ребенком написал, что Иван Грозный был только суровым судьей, он был, по-своему прав, и может быть, этот приговор казался ему еще довольно мягким.
