– А ты будешь в своем Вантите, – сказал он, – среди ночи вскакивать с диким воплем, когда приснимся все трое.
– Только бы в Вантит, – сказала она, – а там я вас забуду, как… ну ладно, буду тцарственно благосклонной и всепрощающей.
– Будешь, – согласился он, – если я не придушу по дороге.
Она спросила с интересом:
– А зачем я тебе придушенная? Награду не получишь.
– А я шкурку сниму, – пообещал он.
– И что?
– У тебя шкурка красивая, – объяснил он. – За нее много дадут. Больше, чем за лисью.
Она посмотрела с удивлением.
– В самом деле красивая?
– Красивая, – подтвердил он. – Ты же красивая? Вот и шкурка…
Она заколебалась с ответом, он смотрит в ее глаза без всякой ехидцы, как обычно она, но у нее это в порядке самозащиты, мама говорила, что от мужчин нужно всегда защищаться, но он вроде бы не нападает… по крайней мере сейчас.
– Хорошо, – сказала она, – но, может быть, поедем, пока я тебя сама не придушила?
Он улыбнулся, у него это бывает совсем редко, словно солнце проглянуло через постоянно темную грозовую тучу, и лицо его стало почти красивым.
Долина раскрылась за деревьями внезапно, словно Алац не выехал, а вылетел большой птицей. Мир еще свеж, хотя солнце перешло на западную часть неба, а тени от далеких скалистых гор заметно удлинились.
Дорога некоторое время шла вдоль реки, но та слишком уж петляла, и дорога, потеряв терпение, рассталась с нею и устремилась напрямик, делая совсем небольшие кокетливые повороты. Алац вообще не придерживался дорог, достаточно направления, редкие караваны появлялись в сторонке и быстро исчезали позади, так же таяли вдали небольшие селения, рощи…
Навстречу дул нехороший резкий ветер, а когда Алац прибавлял скорость, превращался в ураган. Ютланд наконец пересадил нежное сокровище себе за спину, выпрямился, чтобы служить ей щитом, а Алац освобожденно перешел в такой аллюр, что земля под его копытами слилась в сплошное серое одеяло.
Мелизенда пропищала довольно:
– Он у тебя не скачет, а летит!.. Уже больше половины пути позади!
Он кивнул.
– Да, скоро твой Вантит.
– Ой, скорей бы…
– Боишься, – сказал он одобрительно, – это хорошо. Женщина должна бояться.
– Чего?
Он подумал, пожал плечами.
– Ну хотя бы придушенности. Потому должна всегда чирикать и улыбаться. А еще щебетать.
Она сказала рассерженно:
– Я бы сперва придушила твоего деда Рокоша!
– За что?
– Что вбил, – крикнула она сквозь ветер, – в твою дурную голову такие дурости. Из-за таких рокошей и появляются всякие уроды, жестокие в бою… и такие же дома.
– А в дороге? – спросил он.
– Лучше молчи, – ответила она.
Он спорить не стал, умолк, а Алац все прибавлял бег, довольный, что ему только указали направление, и что здесь совершенно нет сел, городов и вообще жилья, перед которым обязательно нужно сбрасывать скорость.
Хорт стелился над землей, словно крупная рыбина в мелкой реке, и казалось, что он неподвижен, а земля проносится под ним стремительно и бесшумно.
Ютланд чувствовал на спине нежное тепло ее тела, мучительно хотелось услышать ее голос, милый и щебечущий, хотя скажет с негодованием, что никогда не станет щебетать, щебечут только полные дуры, а она вот такая умная и даже местами мудрая, только изрекает высокие истины…
– В лесах стало очень много древников, – проговорил он наконец навстречу ветру, – это мелкие, но опасные дивы. Из них самые слабые – скитальцы. Хилые, если сравнивать с их собратьями, что вырывают с корнем деревья и крушат скалы, зато быстрые и выносливые… Говорят, были настоящим проклятием окраинных земель, но потом их перебили… Твари это хитрые и кровожадные, теперь в селах собираются отряды из парней и начинают на них охотиться…
Она не отвечала, он прислушался и понял, что капризное существо спит, прижавшись к его спине всем телом и уронив голову ему между лопатками. Он почти ощутил ее ровное дыхание, устала, спит крепко, будто и не принцесса.
Конь, ощутив его желание, сперва резко сбавил скорость, потом вообще пошел медленно, осторожно ступая по твердой земле, наконец сошел на обочину, где помягче. Стук копыт оборвался, слышалось только редкое позвякивание удил да тихий скрип седла. Стараясь двигаться как можно тише, он пересадил ее, сонную и вялую, впереди себя, из кольца его рук не выпадет, но все равно Алац продолжал идти медленно, ступая осторожно только по мягкой земле.
Вообще-то Мелизенда не все время спала, хотя заснула в самом деле, даже не заметила как, но потом несколько раз просыпалась, оставаясь с закрытыми глазами и притворяясь спящей, такое неизъяснимо сладко тревожное чувство, что снова замирала, как мышь в подполье, прислушивалась, чувствуя, как тревожно и сладостно отзывается что-то в груди, ноет, щемит, пробуждается…
Теперь на ее голову и плечи падает его теплое дыхание, приятно и тревожно, хотя должна бы ощутить отвращение, неграмотный пастушонок, простолюдин… однако грудь его горяча, а руки не дадут ей упасть с коня, крепки и надежны.
Потом она, проснувшись в очередной раз, ощутила, как он перевел коня на совсем тихий шаг, и снова жар его прогретой внутренним огнем груди вызвал странный ответный отклик. Она плотно-плотно закрывала глаза и старалась не шевелиться, чтобы не спугнуть это непонятно-сладостное ощущение.
В очередной раз проснувшись, она хотела чирикнуть, но вспомнила, что щебетать для настоящих женщин унизительно, пробормотала сердито:
– Ты чего?
– Чего я? – переспросил он. – Что не так?
– Конь ползет, – обвинила она. – Хорт спит на ходу. А ты что делаешь?
– В самом деле, – сказал он неприятным голосом, – что я, дурак, делаю?
– Ага, – сказала она злорадно, – признался!
– Алац, – сказал он совсем другим тоном, – быстрее!.. Не задерживайся! Мало ли…
И снова они проносились, как на большой хищной птице, между высокими рощами и цветущими кустами, перескакивали ручьи и мелкие речушки, солнце сильно и радостно греет плечи и спины, а когда дорога повернула в сторону запада, огибая торчащие прямо в ровной как столешница степи скалы, Мелизенда охнула и распахнула в изумлении ротик.
Вся половина неба залита страшным радостно-алым огнем, громоздятся исполинские воздушные горы, перед ними горные хребты внизу лишь муравьиные кучки, в тех алых горах медленно разверзаются пылающие бездны, багровые и пурпурные, иногда – слепяще-оранжевые, эти горы на глазах вырастают все громаднее, величественнее.
У нее сердце замерло в смятенном восторге, после долгого молчания прошептала:
– Как же красиво…
– Что? – спросил он поверх ее головы.
– Закат… Не видишь, бестолочь?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
