Эти строки были записаны мною на Агульском перевале, когда я последний раз смотрел на пройденный путь. Я пошел по следу каравана.
С перевала тропа, виляя по крутому спуску, увела нас в глубокую троговую долину реки Малый Агул. Чем ниже, тем положе спуск. Склон затянут высоким травостоем и редколесьем. Тропа затерялась, но путь был хорошо виден, и мы скоро достигли дна долины. Никак не ожидали в таких горах встретиться с типичной тундровой марью, покрытой буграми, лишайниками, мхами да чахлыми лиственницами. Свернули вправо к горам и там, пробираясь по кромке болота, случайно увидели срубленное деревцо. Несколько ниже мы нашли и признаки жилья – полусгнившие пятиножки от дымокуров для оленей.
Горы заметно теряли высоту и все больше закутывались в темные полы кедровой тайги. Шире открывался горизонт. Хотя мы и имели на два человека одну верховую лошадь, все же шли медленно. За тундрой путь перерезала старая гарь. Тут мы и заночевали.
День прошел без треволнений, и это ободряло нас. Но мы не были уверены, что тропа, по которой шли, доведет нас до населенного пункта, судя по следам – ею пользовались только звери. Страшно было подумать, что она может затеряться и тогда нам придется самим прокладывать проход по совершенно незнакомым горам.
На второй день, 17 июля, караван перешел Агул, и тропа подвела нас к речке Мугой – левобережному притоку Агула. На ее берегу стояло охотничье зимовье.
– Слава богу, до жилья добрались, теперь не пропадем, – сказал Павел Назарович, слезая с коня.
От зимовья тропа раздвоилась: одна пошла вверх по Мугою, а вторая, поднявшись на береговую возвышенность, убежала на север. Мы не знали, какой ехать, поэтому решили остановиться.
Зимовье было не старое, с большим навесом перед входной дверью. Внутри стояла железная печь, на низких нарах лежала еще не пожелтевшая хвоя, на земле – свежие стружки, окурки, остатки трапезы. В углу висела железная чаша, вернее, глубокий противень для варки маральих рогов. Видно, в зимовье совсем недавно жили охотники за пантами.
– Куда же они уехали? – произнес Лебедев.
– А вот читайте, – сказал Павел Назарович, показывая на воткнутый в землю таган. – Их было двое, и уехали они в северном направлении.
Алексей поднял таган, и мы увидели на конце две свежие зарубки.
– Написано ясным почерком, – сказал он, отбрасывая таган в сторону.
Старик вдруг переменился.
– Будто и грамотный ты человек, Алексей, читать умеешь, а обращаться с письменностью не можешь. Не для тебя одного оставили люди эти заметки. Может быть, тут их товарищи промышляют. Приедут, таган найдут, а куда ехать, не узнают и скажут: какие-то шкодники тут были.
Старик бережно воткнул таган на прежнее место. Алексей, чувствуя за собой вину, принес камней и укрепил его.
Прежде чем трогаться дальше, решили произвести рекогносцировку обеих троп.
Трофим Васильевич с Лебедевым уехали по Мугою, а я с Козловым – на север.
Через три километра тропа привела нас к искусственным солонцам, сделанным в горе, и ушла дальше по распадку. Теперь на тропе кроме звериных следов были и конские. Мы продолжали ею ехать на север и скоро оказались в долине реки Малый Мугой. День уже был на исходе. Пришлось заночевать.
Собирая на ночь дрова, Козлов неожиданно наткнулся на срубленный пень, окликнул меня.
– Вот диво, ведь в прошлую осень кто-то был тут, – показывал он на сваленное дерево. – Его не промышленники срубили, видишь кругом обрублено, по-женски. Орехи добывали девчата.
Козлов был прав, кедр был срублен неопытной рукой. Это открытие окрылило наши надежды.
Утром, продолжая путь, обследовали северный склон горы, под которой ночевали, и там тоже обнаружили такую же порубку. Спустились ниже. Тропа неожиданно расширилась, и на ней мы увидели свежий отпечаток конских копыт и след волокуши.
– Где-то близко люди живут, охотнику волокуша зачем? – говорил Козлов, поторапливая коня.
Спустились на дно сухого распадка. Вдруг к нам выскочила мохнатая собачонка. От неожиданности она остановилась, ее обвислые уши насторожились, она взвизгнула и стала улепетывать своим следом.
Сомнений не было – близко жилье. И действительно, вскоре впереди показалась струйка дыма.
– Люди!.. – крикнул Козлов.
За поворотом перед нами словно вырос барак, и сейчас же неистово залаяла все та же лохматая собачонка. Мы остановились, слезли с лошадей. В открытой двери показалась женщина, да так и застыла в страхе.
– Не бойтесь: свои!.. – крикнул я.
А женщина оцепенела. Она хотела крикнуть, но звука не получилось. Из руки упало на пол блюдце и разбилось.
– Мы свои, – повторил я, поднимаясь на крыльцо.
Женщина пропустила нас внутрь помещения.
В углу, освещенном небольшим пучком света, падающего из окна, сидело за столом четверо мужчин.
– Здравствуйте!.. – произнес Козлов.
Сидящие за столом повернулись и тоже замерли в недоумении.
Наша встреча оказалась обоюдонеожиданной, и какую-то долю минуты мы молча рассматривали друг друга.
– Документы у вас есть? – послышался голос низкого тона, в котором явно прозвучала растерянность.
– Мы из экспедиции, – с трудом произнес я и нахлынувшая вдруг радость перехватила горло, от запаха чего-то вкусного, жарившегося на плите, у меня помутнело в глазах. Мужчины продолжали испытующе осматривать нас с головы до ног.
Только теперь, взглянув на них и на свою одежду, я все понял. На нас были трикотажные рубашки, совершенно выцветшие от солнца, дождя и костров, украшенные множеством заплат, а вместо брюк – настолько странное одеяние, что для него невозможно было придумать названия. Худые, истощенные лица и обнаженные части тела до крови были изъедены мошкой и комарами. На ногах поршни, наружу шерстью, а у пояса – охотничьи ножи. Мы скорее напоминали пещерных людей, случайно попавших в барак, или бродяг, чем участников экспедиции.
– Какие документы, мы вот уже месяц хлеба не ели, – процедил сквозь зубы Козлов.
Мужчины поднялись, стали приглашать к столу, но все еще с опаской поглядывали на нас. Я снял с плеча штуцер, отстегнул ремень с ножом и все это оставил в углу барака. Атмосфера недоверия сразу исчезла. Разве можно было устоять против соблазна, не присесть за стол, не отведать хлеба, того самого хлеба, что так долго мучил наше воображение; яичницы, распластанной на сковородке, отказаться от сахара, от соли. От одной обстановки человеческого жилья кружилась голова. Трудно передать состояние, какое охватило нас, и мы, буквально опьяненные этой неожиданной встречей, присели к столу.
Хозяйка подошла к нам и убрала все съестное.
– Голодному человеку много есть нельзя. Я сейчас приготовлю, минутку подождите, – и она подала нам по стакану сладкого чая и по кусочку хлеба, намазанного маслом. После первого глотка пропал аппетит, хлеб показался горьким, захотелось спать.
