Вот и все по существу ваших предложений и советов.
Сегодня (14 июня)[331] все обвиняемые кратко формулировали свое будущее поведение на суде. Мы получили прекрасный результат – полное единогласие. Это наше единогласие тем более важно, что мы не придем в противоречие с материалом «вещественных доказательств». Остается вопрос о показаниях свидетелей. У нас рождается опасение, что вы вашей постановкой вопроса, вашими резолюциями и прокламациями введете их в заблуждение, и на суде они станут в противоречие с нами и с заявлениями их собственных заводов. Мы просим вас принять это во внимание и сделать все для избежания такого результата. Надеемся, что по этому вопросу у вас с ПК установится совершенно единообразная тактика на основе солидарности с нами, которая есть ничто иное, как «солидарность» с действительной политической деятельностью Совета.
Во избежание недоразумений, считаю нужным прибавить, что все мы со всей энергией намерены подчеркивать: 1) что Совет был учреждением выборным, ответственным, отражавшим взгляды и настроения масс, 2) что деятельность его отнюдь не ограничивалась «подготовкой восстания», наоборот, что такой подготовки, как чего-то самостоятельного, оторванного от всей остальной борьбы пролетариата, не было, что идейно-организационная подготовка восстания была неизбежным выводом и результатом из борьбы рабочих масс (а значит и деятельности Совета) во всем ее объеме.
Я очень тороплюсь, так как хочу, чтобы и другие товарищи успели до прихода Х.{70} прочитать это заявление и присоединиться к нему, либо внести свои поправки.[332]
P.S. От имени нескольких товарищей я написал Петербургскому Комитету письмо, в котором указал общие основы нашего поведения на суде, как они наметились в наших совещаниях. Читали ли вы это письмо?
Подписи присоединившихся:
Хрусталев, Рубен-Петров,[333] Д. Сверчков-Введенский,[334] В. Звездин-Вайнштейн,[335] П. Злыднев.[336]
14 июня 1906 г.
Из архива т. Троцкого (рукопись).
Л. Троцкий. ПАМЯТИ АРАМА ТЕР-МКРТЧЯНЦ
Арам Мкртчянц внесен сорок вторым в регистр обвинительного акта. Но в списке павших под топором самодержавного правосудия он должен быть записан первым из числа пятидесяти двух обвиняемых по делу Совета. 3 декабря они захватили его в собрании Совета; 22 июня они выпустили его на поруки до суда; 7 августа они убили его на одном из фортов своей крепости… Тело его они бросили в море.
Арам Мкртчянц, член партии социалистов-революционеров, не был членом Совета. Он пришел на его собрание посетителем, как приходили десятки других лиц, он был арестован случайно, как арестовываются тысячи других лиц… Но они не освободили его. Потому ли, что из его глаз на них слишком ясно глядел беспощадно-ненавидящий враг, потому ли, что им нужен был еще один «инородец» для их полицейской картины Совета, – они держали его полгода в тюрьме, без каких бы то ни было улик, без малейшего юридического основания, и затем поместили его сорок вторым в списке обвинительного акта.
Революционный социалист, Арам Мкртчянц вполне сознательно готов был разделить с нами перед каким угодно трибуналом политическую и нравственную ответственность за деятельность Совета, и он настойчиво просил товарищей по процессу разрешить ему разделить с ними юридическую ответственность пред лицом суда.
Участников Совета политически соединяла с Мкртчянцем не случайность полицейского произвола, но единство революционного дела, тем не менее они сочли себя не вправе, хотя бы только номинально, ввести Мкртчянца в число членов выборной организации. Тогда он решил ограничиться на суде торжественным провозглашением своей солидарности с Советом во всем объеме его революционной работы.
Ему не довелось, однако, прибегнуть к этой манифестации. Судьба слишком скоро доставила ему случай в более прямой форме проявить свою беззаветную преданность делу революции.
Он принял участие в кронштадтском восстании, он был взят в плен после победы слепой солдатчины, он был судим судом военных мстителей, он был приговорен к смерти, ибо в распоряжении его судей не было более тяжкой кары, он был лишен прощального свидания с отцом, он был расстрелян на валу крепости. И тело его они бросили в море.
Случайный участник нашего процесса, но не случайный участник суровой борьбы, сорок второй в регистре судебной расправы, он оказался первым вырезан из регистра живых, – и в этом сборнике – имени и памяти его первое слово!
«История Сов. Раб. Деп.»[337] Петербург. 1906 г., изд. Н. Глаголева, стр. 5.
Л. Троцкий. К ОПРОВЕРЖЕНИЮ ГР. ВИТТЕ[338]
(Письмо в редакцию) (4 ноября)
2 ноября, в день объявления в окончательной форме приговора по делу «Совета Рабочих Депутатов», в «Новом Времени» появилось «письмо» графа Витте по вопросу об отношениях между Советом и бывшим главой октябрьского министерства. Письмо это не только касается нас, бывших членов Совета, лично, но имеет и несомненный общественный интерес. Мы считаем поэтому необходимым дать по поводу письма графа Витте нижеследующие разъяснения:
Граф Витте пишет: «В мое отсутствие (нужно, по-видимому, понимать: в мое пребывание за границей) рассматривалось в суде дело о Совете Рабочих Депутатов. Подсудимые и свидетели в видах защиты ссылались на меня, причем приводили сведения, иногда неточные, а в некоторых случаях вымышленные». (Курсив наш.)
Граф Витте, таким образом, не только отвергает правильность приводившихся нами сведений, но и обвиняет нас в сознательном «вымысле» – «в видах защиты». Мы стоим с ним на слишком разных плоскостях морали, чтобы чувствовать себя оскорбленными этим обвинением. Мы слишком отчетливо сознаем отличие нашей и графа Витте политической природы, чтобы счесть для себя допустимым выяснять бывшему премьеру те причины, которые делают для нас, представителей пролетариата, обязательным во всей нашей политической деятельности говорить правду. Но мы считаем вполне уместным сослаться здесь на речь г. прокурора. Профессиональный обвинитель, чиновник враждебного нам правительства, признал, что мы своими заявлениями и речами дали ему «без боя» материал обвинения – обвинения, а не защиты – и назвал перед лицом суда наши показания правдивыми и искренними.
Правдивость и искренность – это качества, которых не только политические враги, но и профессиональные хвалители никогда не приписывали графу Витте.
В чем же собственно состояли неточные и вымышленные сведения, данные на суде? В опровержение их граф Витте считает себя «вынужденным», прежде всего, заявить: «Организация Совета Рабочих Депутатов и всех других союзов, имевших революционные цели, равно как устройство ими всех забастовок и доведения (?) рабочих масс до высшей революционной экзальтации – совершилось (?) до 18 октября, когда я не стоял непосредственно у власти и, главным образом, – когда я находился в Америке».
Мы не знаем, какие наши показания должны быть опровергнуты этими строками. Мы установили на суде, что Совет организовался 13 октября. Мы считаем достаточно известным, что граф Витте стал у власти 18 октября. Мы, совместно со свидетелями, выяснили, – и это признал г. прокурор в своей речи, – что то настроение, которое граф Витте называет революционной экзальтацией, пропитывало массы задолго до возникновения Совета. Ведь это именно то, что, по-видимому, нужно графу Витте. Наконец, в наших объяснениях мы не ставили ни в какую связь революционное развитие многомиллионного класса с такими – смеем сказать – исторически ничтожными обстоятельствами, как пребывание господина Витте в Америке, его передвижение в Бьерке и, наконец, его вступление на пост премьера. В частности, мы не ставили ни в какую зависимость от планов и намерений графа Витте развитие октябрьской железнодорожной забастовки, сыгравшей решающую роль, хотя граф в своей борьбе за власть явно и открыто спекулировал на развитии «смуты» и, принимая 11 октября руководителей железнодорожной стачки, называл их «лучшими силами страны». Это, разумеется, не помешало ему в декабре расстреливать их без суда.
Далее граф Витте говорит: «Носаря-Хрусталева я в жизни не знал, никогда его не видал и не имел никакого желания его видеть». Никто из подсудимых или свидетелей и не говорил, – ни «в видах защиты», ни в других видах, – что граф Витте знал когда-либо в жизни Хрусталева, находился с ним в сношениях или хотя бы только видел его. Правда, один свидетель из среды либерального общества упомянул с чужих слов о выраженном будто бы графом Витте желании познакомиться с тогдашним председателем Совета Рабочих Депутатов. Но никто из нас, подсудимых, не придал этому сообщению никакого значения и не упомянул о нем в ходе процесса ни одним словом. Что же опровергает граф Витте?
