Иногда они припадали к земле, и тогда в мучениях Сергея наступала легкая передышка. Но потом снова надо было подниматься и волочить прострелянную ногу, опираясь на плечо майора. Так добрались они до ближайших строений городской окраины. Через пролом в заборе пролезли на чей-то участок и забрались в незакрытый сарайчик. Дверь в него подпирал кол, кол отбросили, и тут же поганая собачонка зашлась в заливистом лае. Лунь, высунув руку из-за двери, сумел вернуть кол на прежнее место. На собачий брех вышел хозяин. Осмотрев с высоты крыльца двор и не найдя ничего подозрительного, он сонно зевнул и пожурил пса:
— Каб цябе Пярун забиу! Разбрахауся, дармоед!
В сарайчике хранилось сено и хозяйственная рухлядь. Лунь нашел в сарайчике какую-то тряпку и первым делом протер оружие.
То ли от мокрой одежды, то ли от раны Сергея колотил нешуточный озноб. Пытаясь унять крупную дрожь, он стянул гимнастерку и галифе. Лунь последовал его примеру. Обмундирование развесили на просушку на жерди, перекинутые вместо потолка.
— Покажи ногу!
Сергей выставил ногу на порог, где из-за неплотно прикрытой двери было чуть посветлее, и Северьянов внимательно обследовал ранку.
— Навылет — это хорошо. И кость не задета. Легко отделался, казак!
— Почему казак?
— А так! Терпи, казак, атаманом будешь!
— А почему у вас сапоги немецкие?
— Молодец, наблюдательный парень! Да, сапоги немецкие… Значит, так надо. Про зафронтовую разведку слышал? Ну, вот больше пока не могу рассказать. Как говорится, заяц трепаться не любит… Смотри, тут сено есть. Давай, передохнем малость.
— А что утром будем делать?
— Утро вечера мудренее. Отбой!
Эта военная ночь над Брестом была насыщена тревогой и непокоем: то займется пальба в крепости и тут же стихнет, отзываясь потом редкими выстрелами; то угрожающе прогудят тяжелогруженые идущие на восток бомбардировщики, то всполошно зальется чей-то пес и его тут же поддержат другие собаки. И только под самое утро прокричал петух, но и в его крике не было радостного задора. Прокричал два раза и тут же смолк.
Едва рассвело, как дверь сарайчика противно заскрипела. И Северьянов, и Лобов — оба привскочили и тут же поняли по стариковскому бурчанию, что наведался хозяин. Дед с худым морщинистым лицом и сивыми усами осторожно заглянул в сарайчик:
— Вось божачка гасцёу прыдбау! А я думау: што сабака так разбрахауся? Можа, тхор забрауся?
— Здорово, дед! Не сердись, что без хозяина обошлись. Будить было жалко.
— Мяне будзиць ня трэба. Я раненька падымаюся.
— Мы долго не загостюем. Вот товарищу ногу подлечим и двинемся. У тебя йод есть? Или лекарства какие? Хорошо бы стрептоцид или марганцовка… Ну, и бинт бы не помешал.
Дед почесал в затылке:
— Я не аптэкар… Але ёд быу, здаецца… Ды вы у хату праходзьце!
— Ничего, мы здесь перекантуемся. Светиться не будем.
Дед вернулся нескоро. Зато принес глиняную миску с холодной отварной картошкой и полкрынки простокваши с ломтем хлеба. Как ни ныла нога, но первым делом Сергей вместе с Лунем накинулись на еду. Никогда еще простая картошка без масла и соли, запиваемая простоквашей, не казалась ему такой вкусной.
Потом осмотрели ногу, Лунь густо обмазал йодом обе ранки по краям и замотал ногу чистой тряпицей.
— На сваим вяселли спляшешь яшчэ! — довольно крякнул дед. Ему понравилось, как ловко управился с делом Лунь. — Ну, чистый лекарь!
— Какой же чистый, когда весь в грязи! — отшутился майор и перешел к главному: — Как нам отсюда выбраться-то? Нам в ближайший лес надо.
— Ды уж лес тутака ня близка. Ды и немцау на кожным вуглу….
— Может, пособишь?
— Ды як я вам пасаблю?
— Товарища моего раненого на телегу положим, сеном накроем, а мы с тобой, как два косаря, поедем в лесок сено косить. А?
Дед раздумчиво покачивал головой, играл косматыми бровями… Лунь развивал план:
— Только меня переодень в какую-нибудь хламиду да и пойдем. Я косить умею.
— А як немцы нас за цугундер возьмуць? Так и пакладуць радком… Не, браточки, вы уж як-небудзь сами. У мяне старая, гаспадарка якая-ниякая…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Нам без тебя не выбраться, дед! А с немцами, если остановят, я сам разберусь. Я по-немецки не хуже немца шпрехаю.
— Не… Не паеду. Ды и кабыла на левую заднюю ахрамела. Да вецерынара трэба весци…
— Дед, как тебя звать-величать?
— Клявак Макар Иосифавич.
Лунь достал из кармана наган и выразительно покачал его на ладони.
— Слушайте, гражданин Клевак Макар Осипович, я как старший командир Красной Армии объявляю вас и ваш гужевой транспорт мобилизованным для нужд обороны страны!
Дед усмехнулся, невесело покачал головой:
— Ну, так бы адразу и казал…. Пане Езу Хрысце, Сыне Божы, змилуйся нада мною грэшным!
И пошел запрягать охромевшую кобылу. Лобов, подстелив на дно телеги непросохшую гимнастерку и галифе, лег в сырой майке и таких же трусах. Дед прикрыл его старой ряднушкой и завалил сеном. Лунь переоделся в драные полосатые портки и холщовую рубаху, подпоясался, как монах-францисканец, веревкой. Свое военное обмундирование — тоже непросохшее — уложил раненому в ноги.
— Серега, — предупредил он Лобова, пока дед ходил за лошадью, — ты пистоль наготове держи. Если что… Ну, ты меня понял!
Свой наган майор положил в карман крестьянских штанов. В барабане оставалось четыре патрона. Если что, за одного троих отдадут…
Старая каурая кобыленка и в самом деле слегка прихрамывала на левую заднюю. Покорная судьбе, она, не дожидаясь удара кнута, тронулась по одному только хозяйскому заклинанию:
— Нн-но, халера! Каб цябе вауки з’ели!
Телега медленно двинулась, вихляя всеми колесами. Дед присел на передок, а Северьянов с косой на плече пошел рядом. Сергей лежал лицом вниз и смотрел сквозь щели днища, как под ним медленно перемещается булыжная дорога — камень за камнем. Он и не подозревал, что обычная мостовая может быть такой разноцветной — сколько оттенков у серых, казалось бы, камней: и темно-сизый, и красноватый, и пестрый в крапинку… Он старался ни о чем не думать: ни о ноющей ране в левой ноге, ни о том, что любой немецкий патруль может остановить телегу, переворошить сено, найти его и тут же пристрелить. «А может быть, сразу и не пристрелят, начнут выяснять… — прикидывал он свое невеселое будущее. — Да потом все равно расстреляют. Раз прятались, значит, партизаны. Нет, уж лучше принять последний, но честный бой… А кто же Ирине передаст часы, стихи и фото? А кассету — в редакцию? Пленка, похоже, не промокла…»
— Слушай, Макар Осипович, — услышал он негромкий голос Северьянова. — Если немцы остановят, я сам буду с ними говорить. Но помни — мы с тобой родственники. Я твой зять. Муж твоей дочери.
— У мяне няма дачки…
— Есть. Ты только забыл, — усмехнулся майор. — И зовут ее Нюра. И живет она в Минске. А я приехал помочь тебе по хозяйству. Понял?
— Паменьш бы мне таких памочникау…
— Уж, какие есть, не обессудь. А траву я тебе помогу покосить. Целый воз привезешь. Ну, не горюй! Все будет как надо!
От его уверенного бодрого голоса и у Сергея на душе полегчало.
«А может, и вправду все обойдется?! Кому интересны мужики с телегой? У немцев сейчас своих забот хватает…»
И словно наперекор его мыслям, раздался лающий окрик:
— Хальт!
— Тпрру-у! Холера ясная! Каб цябе…
Дальше разговор пошел на немецком, и довольно бегло. О чем говорил майор с патрулем, Сергей так и не понял, но очень скоро телега двинулась снова.
— Ох и спрытна ж ты шпрехаешь, зяцёк! — изумился дед. — И дзе тольки навучыўся?
— Жизнь всему научит, — уклончиво отвечал Северьянов.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Што ж ты им такога сказау, што яны нас прапусцили? — любопытствовал дед.
— Сказал, что я местный фольксдойче, а ты мой тесть и что война войной, а косить надо.
— Гэта ты правильна сказау, сынок. Вайна вайной, а касиць трэба.
Сергей разжал занемевшие пальцы на рукояти нагана. Похоже, этот майор выкрутиться из любой ситуации. Теперь в голове закружился новый хоровод тревог и опасений: «А если начнется заражение крови? Дергает-то как… А если гангрена начнется? Ногу отрежут. А кто резать-то будет? Где тут хирурга взять? А как с одной ногой жить? А как Ирина такого встретит? Нет, без ноги никак нельзя — жизнь кончится. Но ведь Северьянов вчера рану промыл, а сегодня йодом обработал — может, обойдется? Надо было бы подорожник положить. Да, обойдется! Конечно, же обойдется! — уверял себя Сергей. — Нельзя раскисать, нельзя падать духом».
