Никто из присяжных шляхтичей, несмотря на все желание помочь своему собрату, не мог опорочить иск купца Куглера.
– Это ваша подпись? – с надеждой спросил судья, после того как была зачитана расписка пана Вацлава Суходольского в том, что он для обеспечения и своевременного возвращения долга купцу Адольфу Куглеру закладывает ему свое имение Сухой дол и городской дом. В случае невозвращения этого долга в течение трех месяцев со дня подписания документа имение Сухой дол, равно как и дом в Гданьске, поступает в полное владение упомянутого купца Куглера.
Пан Вацлав еще раз разгладил пергамент.
– Подпись моя, – подтвердил он тихо.
У Ванды вырвалось возмущенное восклицание, она даже привскочила с места, но Каспер удержал ее за руку.
– Я хотела открыть всем, о чем толковал со мной Куглер тогда в «Артусе»!
– У вас не было свидетелей, – печально возразил Каспер. – Догадываюсь, что он принуждал вас выйти за него замуж, грозя в противном случае разорить вашу семью. Но это сделал уже до него сам пан Вацлав, выдав купцу такого рода расписку.
Итак, имение Сухой дол с его парками, лугами, мельницами и пашнями, а также роскошный дом Суходольских в Гданьске перешли во владение купца Куглера.
Из всего имущества пану Вацлаву осталась небольшая избушка в Осеках, где раньше во время сплава леса ютились плотовщики.
Задолго до того, как решение суда вступило в силу, пан Вацлав велел своим домочадцам перебираться в Осеки.
– Пусть простит меня Збышек, – сказал он уныло, – не приготовил я ему с молодой женушкой достойного помещения! – И тут же придрался к дочери: – Вот ты крутила-финтила с женихами, а теперь оставайся в старых девках!
Пани Ангелина с испугом оглянулась на Ванду. Вацлав со зла да с горя может бог знает что наговорить! А ведь Вандуся, как покорная дочь, три года назад, выполняя отцовскую волю, дала слово Куглеру. Больше женихов у нее не было.
Старая дама ожидала взрыва негодования, дочь ее особо кротким нравом не отличалась, однако Ванда приняла слова отца с веселой улыбкой.
– Ну что ж, останусь в девушках – буду покоить вашу с мамулей старость, – сказала она спокойно. – А если найдется хороший человек, вы меня благословите, правда, пан отец? Вы ведь больше не будете гнаться за богатством?
Гданьский башмачный мастер Граббе ежегодно посылал своего доверенного человека в Крулевец – проведать цены на товар и заручиться заказами.
В этот год по хозяйским делам в Крулевец отправился башмачный подмастерье Курт Грухов, закадычный приятель кузнеца Петера.
Ему-то рабочий люд Гданьска и поручил расспросить у тамошних братьев о казни двух великих мучеников за дело народа – отца Станислава Когута и отца Яна Склембинского.
Прошло немало времени, пока наконец Курт вернулся в Гданьск, весь посеревший от усталости и горя.
Со всеми подробностями, хотя и с чужих слов, рассказал он, как шипели и стреляли огнем политые смолой бревна, из коих был сложен костер мучеников, как ветер раздувал пламя, а отец Станислав, точно ангел мщения, грозный и величественный, несмотря на напяленный на него колпак кающегося, держал свою последнюю речь к народу.
Вытащив из рукава бумажку, где были записаны предсмертные слова отца Станислава, Курт Грухов попросил Каспера прочитать их вслух.
– «Братья и сестры, – внятно и громко читал Каспер, – вот глядите, схватили меня по повелению слуги антихриста, восседающего на престоле в Риме, и повезли сюда, далеко от родного дома. Мучители мои полагали, что вы, немецкие люди, будете радоваться, глядя, как жгут поляка. Ошиблись приспешники Вельзевула! Господь наделил меня хорошим зрением, мне отсюда видны слезы на глазах женщин и сжатые кулаки мужчин! Подыми, добрая женщина, повыше своего первенца – придет пора, и он расскажет братьям своим и сестрам, как слуги антихриста пытались сжечь на костре правду, а сожгли только бренную мою оболочку! Следите внимательно: когда огонь достигнет моего сердца, правда белым голубем вылетит из него и взмоет в ясное небо!»
Может быть, и сказал Сташек что-нибудь похожее на эту складную и очень напоминающую проповеди Лютера речь, но неизвестные доброжелатели записали ее, конечно, не дословно.
А пожалуй, все-таки хорошо, что они ее записали.
Курт Грухов божился, что многие жители Крулевца видели, как голубь правды взмыл над почерневшими останками отца Станислава и исчез в веселом синем небе.
Второй осужденный, отец Ян, не мог сам взойти на костер – так размозжили ему обе ступни братья инквизиторы испанским сапогом. Черно-белый монах[62] попытался ему помочь, но отец Ян с презрением его оттолкнул и оперся об изувеченную руку тоже с трудом передвигающегося товарища. Никаких речей отец Ян не произносил, только когда огнем опалило ему лицо, тихо сказал:
– Ныне отпущаеши раба твоего, господи!
Однако этот тихий голос громом разнесся по всей базарной площади. Господь сотворил чудо, голос несчастного проник в самые отдаленные улицы и переулки, вошел в уши и сердца людей, разошелся по гавани, затрепетал в мачтовых реях… И до сих пор, переносимый ветром, он звучит по всему Крулевцу.
Подмастерье божился, что, когда он пять дней спустя после казни прибыл в Крулевец, голос отца Яна был еще слышен – слабо, но достаточно ясно. И многие из рабочего люда Гданьска поверили подмастерью.
С бьющимся сердцем выслушал Каспер известие о мучениях и смерти своих товарищей.
Курт Грухов мог ошибиться, он мог, наконец, солгать, но и во лжи этой была какая-то своя святая правда.
Не пять дней, а годы и десятки лет будут жить в сердцах людей последние слова мучеников, отдавших свою жизнь за правду.
Этой же ночью Каспер, не выдержав, написал длинное послание отцу Миколаю Копернику. Кто лучше Учителя сможет ему объяснить, почему злые и ничтожные – лихоимцы, убийцы, грабители – торжествуют, а людей, сражающихся за правду, возводят на костры. От отца Миколая ответа не было. Пришло второе письмо от Збигнева. Вот оно-то как бы и послужило ответом на сомнения Каспера.
Молодожены посылали Ванде и своему милому другу Касперу тысячи приветов, пожеланий счастья, здоровья, а Касперу особо – успеха в плавании. То, что им двоим с Вандой было написано одно письмо, наполнило душу молодого человека и надеждой, и тревогой, и радостью. В конце письма сделал небольшую приписку отец Тидеман Гизе.
«Твое письмо, милый Каспрук, – писал наместник Ольштына, – было получено в бытность мою во Фромборке, однако отца Миколая оно не застало. Письмо я захватил с собою в Ольштын – во Фромборке слишком много любопытных людей, – берегу его нераспечатанным… Збигнев рассказал мне, – читал Каспер дальше, – что святые отцы инквизиторы захватили ваших коллег по Краковской академии, и я полагаю, что в письме своем ты обращаешься к отцу Миколаю с просьбой добиться их помилования».
