Вернувшись из Германии, Федоров не успел сдать свой загранпаспорт, когда поступил приказ Наркомата обороны – отбыть в новую командировку, на сей раз в Китай, в город Кульджа (близ Урумчи).
Там при содействии СССР был построен авиазавод по сборке самолетов И-15 и И-16, на котором работало много советских специалистов. Федорова назначили начальником летно-испытательной станции и одновременно летчиком-испытателем и сдатчиком.
Согласно дальнейшим записям в личном деле Ивана Федорова, после Китая, в городе Горьком он продолжил работу по испытанию самолетов Лавочкина и Поликарпова. И вот здесь, в силу своего необузданного характера, он вновь совершил весьма рискованный поступок, едва не стоивший ему головы.
Как рассказывал Иван Евграфович:
– В июне 1942 года я сознательно пошел на нарушение, думал, что после этого меня направят на фронт. До того сколько ни просился, меня не пускали. Улетел самым скандальным образом.
На опытной машине ЛаГГ-3 сделал три мертвых петли под мост над Окой. Выходя из-под моста, делаю петлю – и вновь под мост. Такого трюка никто еще не делал. Потом вижу – по мне охрана моста открыла огонь, видимо, решив, что могу мост разрушить… Сначала хотел было вернуться и сесть, уже выпустил шасси, потом передумал: был уверен, что отлетался. Убираю шасси, делаю вдоль полосы на малой высоте замедленную бочку и по радио передаю: «Ждите по окончании войны при условии, если уцелею».
Долетел до Монино без карты, 419 км. Там моросил дождь. Совершил посадку. Никто не встречает. Вижу – в стороне стоят два бомбардировщика и около них заправщик. Подрулил к нему вплотную. Вылез из кабины. Шофер заправщика уставился на меня. Кричу ему:
– Эй, побыстрее заправь, срочно лететь надо!
– А вы коменданта аэродрома видели?
– А где он?
Он показывает в другой конец аэродрома. Я соображаю, что делать дальше.
– Ты в Бога веруешь? – спрашиваю и достаю свой пистолет (патронов в нем не было), – считаю до трех!
Тот оторопел.
– А расписку дашь?
– Дам расписку. Заправляй!
Я запрыгнул на крыло и сам стал заправлять через горловину… Смотрю, по мокрой траве катит «форд», в нем голубые фуражки. Ну, думаю, это по мою душу. Быстренько закрыл горловину бака и кричу:
– Давай распишусь.
А он тянет время, не торопится и тоже посматривает на «форд». Я все же расписался. Мотор еще не остыл и запустился сразу. Развернулся, обдал подъехавших струей от винта и взлетел… Прилетаю в Клин. На берегу реки белеет церковь. Шарю по воздуху глазами, чтобы не атаковали ненароком. Здесь был аэродром третьей воздушной армии. Несколько минут кряду выделывал фигуры высшего пилотажа, резвился, чтобы привлечь внимание высокого начальства. И действительно, привлек внимание самого Михаила Михайловича Громова, который в это время в своем штабе проводил совещание и все видел из окна.
Когда я сел, зарулил и выключил двигатель, увидел, что ко мне едут легковые машины.
Первым вышел Громов из «кадиллака» (подарок президента США после перелета через Северный полюс в Америку), за ним его заместители, и среди них Юмашев, Вахмистров, Байдуков. Громов стройный, высокий, сдержанный, а я предстал перед ним в китайской кожаной куртке, на голове берет испанский, штиблеты немецкие и пистолет «ТТ» без патронов в кобуре. Волнуюсь, конечно… Обратился к Громову со словами: «Товарищ командующий, разрешите доложить… – и далее объяснил, как умел, свой перелет к нему. Громов с интересом меня разглядывает. Помолчал. Затем пригласил в машину со словами: «Ну-тес, будем разбираться, посты ВНОС уже о вас сообщили…»
Я подтвердил, что у Вознесенска зенитки открыли по мне огонь, но не попали, а у Ногинска пара Миг-3 атаковала, но нерешительно, «по-школьному», и я от них без труда ушел…
Так, благодаря Громову я остался у него в 3-й воздушной армии и стал воевать на Калининском фронте…
Громов очень быстро убедился, что Иван Федоров отличный воздушный ас. Уже через несколько дней он, поднявшись в воздух на опытном ЛаГГ-3, сбил пару «юнкерсов», причем весь экипаж, спустившийся на парашютах, был взят в плен. Громов откликнулся телеграммой: «Первый раз видел из КЛ, как ЛаГГ сбивал немца».
За полтора месяца Федоровым было сбито 18 самолетов противника! Общий счет составил 42 победы, но представления на звание Героя не давали. Вместо этого – шесть орденов Отечественной войны с короткими интервалами. Его летная карьера резко пошла в гору. Приказом Главкома за № 067 от 23 октября 1942 года он назначается командиром 157 ИАП, в апреле 1943 года – командиром 273 авиадивизии, а затем старшим инспектором-летчиком управления третьей воздушной армии у Громова.
Его жена, Анна Артемьевна Федорова, которую он сам когда-то учил летать, сбила три немецких самолета, но в 1943 году сама оказалась сбитой. Раненная в ногу, она приземлилась на парашюте, спаслась, но потом долгие годы мучалась по больницам.
Даже в должности командира авиадивизии Федоров летал, что было редкостью на фронте. При такой должности ему казалось неловко всякий раз доказывать свои победы в воздухе. Учеников у него было достаточно, из них четверо стали Героями Советского Союза. Их имена мелькали на страницах «Красной звезды», но фамилия Федорова не упоминалась. Секретное распоряжение СМЕРШа о запрете публикации в открытой печати его имени действовало.
В личном деле Ивана Евграфовича в графе «Прохождение службы в Вооруженных силах» записано, что он назначен командиром группы штрафников. Но ни в «Истории Великой Отечественной войны», ни в трудах военных историков о летчиках-штрафниках нет ни слова!
По словам Федорова, это было идеей самого товарища Сталина. Подобного еще не было ни в одной стране. Это была первая и последняя группа «летчиков-сорвиголов», просуществовавшая на фронте несколько месяцев. 64 проштрафившихся летчика, осужденных трибуналом, должны были кровью искупить свою вину в воздушных боях, воевать до первого ранения…
Когда пришел секретный приказ Сталина, Громов вызвал Боровых, Зайцева (впоследствии они стали дважды Героями), Онуфриенко (тоже Герой) и предложил им принять командование группой. Все отказались, сказав: «Если прикажете – исполним, а так ни за что! Штрафники – люди отчаянные, от них одни неприятности…» Командиром группы летчиков-штрафников, вошедших в 3-ю воздушную армию, стал Федоров. Летчиков-штрафников одели как простых красноармейцев и присвоили всем без исключения звание «рядовой». Полномочия командиру дали большие: за малейшую попытку неповиновения расстреливать на месте. Он этим правом не воспользовался ни разу.
– Помню, – рассказывал Иван Евграфович, – командующий фронтом Иван Степанович Конев поставил перед Громовым задачу прикрыть с воздуха истребителями участок фронта в виде выступа, или «аппендикса», километров 18. Видимо, немецкое командование решило там создать плацдарм. (В истории Великой Отечественной операция получила название Ржевско-Сычевской. – Л. В.). Приказ Конева был такой: «Если хоть одна бомба упадет на своих пехотинцев, приеду – отдам под трибунал…»
Составили очередность и стали летать «шестерками», барражируя над этим чертовым «аппендиксом». Была облачность. Летали так: группа прилетает, когда у нее кончается горючее, ее сменяет другая…
Вдруг звонит мне Громов:
– Кто у тебя летал в 9 часов утра?
– Ломейкин, Гришин… (мой друг). Они только что сели.
– Всю «шестерку» Конев приказал расстрелять и в 14.00 доложить об исполнении. Наши войска не были прикрыты с воздуха…
Я так думаю, что, возможно, из-за облачности пехотинцы не увидели наших истребителей. Дело принимало дурной оборот. И я говорю:
– С кем же воевать будем, если своих же под расстрел? Они четыре дня назад сбили 11 самолетов. Я против этого, тем более что летчики не виноваты…
Скоро на аэродром приезжает сам Иван Степанович Конев на трофейном «опель-адмирале». Кроме него, в машине еще какой-то подполковник. Конев злой, настроен на скорую расправу (его самого недавно спас от снятия Сталиным Георгий Жуков), кричит мне: «Знаешь, кто ты такой?» Отвечаю: «Знаю. Сталинский сокол». Конев опять: «Знаешь, кто ты такой?» Приехавший с ним подполковник торопится сорвать с меня ордена. У меня «маузер» с 25 патронами. Думаю: «Кажись, приходит время застрелиться…» Между тем Конев приказал выделить взвод автоматчиков («расстрельная команда»). Поодаль уже вырыты могилы, не в длину, а в глубину, чтоб предатель или штрафник лежал в земле согнувшись в три погибели. Ритуал такой казни был хорошо отработан СМЕРШем.
Несмотря на такую нервную обстановку, я, стараясь быть спокойным, в кратком докладе все же убедил Конева, что тщательная проверка показала, что летчики район прикрывали, прикрывали за облаками и в расчетное время, и что их с земли или блиндажа могли не увидеть… Страха я тогда не испытывал. Конев посверкал глазами, успокоился и сказал: «В первый раз отменяю свое решение».
