А теперь она была далеко. Так далеко, что и не достать… не добраться…
Я покидал в сумку какие-то вещи и, не задерживаясь, спустился на первый этаж. Взгляд неосознанно обратился к гостиной, туда, где Эва провела столько времени. Она бы провела там и больше, если бы он с боем не тащил её в кровать.
— Ночью надо спать!
— Это ты ночью спишь, а работаю.
— Работай, когда меня нет. Я и так тебя не вижу. Прихожу, а ты торчишь со своими кистями и красками. Я уже ненавижу эту картину! — он был недоволен.
— Когда тебя нет, я не могу работать. Моё вдохновение приходит вместе с тобой, — она смеялась. Он вздыхал, смиренно оставляя её ещё на часок. Часок затягивался на два. Он засыпал, но просыпался, как только она забиралась в кровать. Как бы тихо она не приходила, он чувствовал. Обнимал её, прижимая к себе. А если спал крепко и не слышал, она забиралась ему под руку, тихонько вздыхала полная удовлетворения, радости и внутреннего тепла.
— Который час? — всегда сонно спрашивал он.
— Час, — «правдиво» отвечала она, хотя на часах было два часа ночи. И честно прибавляла ещё полчаса, если засиделась до трёх. — Спи. Ещё много времени, — шептала, точно зная, что он высчитывает, сколько времени осталось на сон.
Ярко вспыхнул свет. Медленно он прошёл по гостиной. Бросил сумку в кресло, но не разжал кулак. Чуть задержался, а потом отпустил ручки. Двинулся к стене, задёрнутой полиэтиленом. Она всё ещё была завешана.
«Я рисую тебя…»
Медленно сделал пару шагов.
«Тебя…» — эхом отдавалось из глубины души.
Остановился, оглянулся, словно удостоверившись, что вокруг никого нет.
«Я рисую тебя»… — смеялась…
Оглянувшись, он сделал это неосознанно, в душе не хотел, чтобы кто-то видел эту фреску.
«Покажи, что там…» — иногда говорил.
«Ты…» — таинственно улыбалась. В глазах светились искорки веселья.
Он и сам не хотел видеть это…
На полу так и стояли баночки с краской, лежали кисти разной жёсткости. На это он не обратил внимания. Взгляд его был прикован к фреске, что скрывалась за импровизированным занавесом. Под давлением его руки занавеска легко отъехала в сторону, предоставив полный обзор.
Он не хотел пейзаж… она его нарисовала…
Ему не нужна была мрачная картина… её фреска была абсолютно тёмная…
Совсем глупо изображать на стене море, так как океан у него всего ста метрах от дома… а теперь на стене красовался живописный залив…
Он обвёл взглядом каждый контур. Не торопясь. Осознание тяжёлой волной опускалось на плечи, и дальше, вместе с тем как он осматривал плоды её трудов. Долгих и кропотливых. Завладело всем телом… Хотелось засмеяться, но он даже не улыбнулся. Слишком горько было на душе. Гадко и противно.
Он медленно вошёл в ступор. Уставился в самый центр стены, не в силах оторваться.
Разве может быть так? Как она могла нарисовать это? Именно это и ничего другого? Неужели в её умную красивую головку больше не пришло ничего?
Только больная фантазия Эвы могла изобразить такое…
Только она…
Оставалось угадать, что именно она имела ввиду.
Он смотрел на тёмный берег, на переливающуюся гладь воды, блестящую. Кажется, что стена была влажной. Но нет. Он даже прикоснулся ладонью. Нет. Поверхность абсолютно сухая. Она и должна была быть такой, ведь прошло уже более двух недель. Он смотрел на огромный тёмный диск в центре. Проследил пробивающиеся с краёв яркие лучи. Они были такие яркие и белые… режущие глаз… разбивали эту темноту вдребезги. Выбивались, что есть сил, собирая вокруг стайку птиц… отражаясь в воде… в пенистых волнах… в холодных скалах…
Только Эва могла написать солнечное затмение…
«Не я, Эва…
Ты…
Ты моё затмение, а не я. У меня нет того света и тепла, что ты пытаешься описать. Его нет, если я смог сделать это с тобой».
Но он согласен был с ней, её ассоциациями. На фреске было всё правильно. Он был скорее темнота, что закрыла её. Тот мрак, что пытается погасить её лучи.
Однако этот пейзаж не был органичен. Даже совсем не органичен. Несколько элементов явно выбивались из общего стиля, внося свой хаос. Но и это он мог понять. Прекрасно понял. Даже знал время, когда эти несколько белых деталей появились на «полотне». Это был такой детский жест… такой трогательный… выдавал всю её беззащитность и наивность. Вся его нелепость… Всё в нём… Все её страдания и переживания… Он мог разодрать кого-нибудь в клочья, если бы понадобилось, а она только и смогла, что пририсовала эти детские несуразные ромашки. И больше ничего… Ни слова… Ни жеста… Никаких истерик…
Вот теперь он засмеялся. Только смех этот был невесёлый… Его красивое лицо скривилось в гримасе. Он так и не мог сделать ни шагу назад. Стоял, переживая всё заново, как и две недели назад… только уже за двоих. Если бы в руке снова оказалась чашка, он бы снова грохнул её об стену… Об эту самую стену… Всё это время он нёс этот груз в себе; уговаривал и мирился с собой; переживал и чувствовал; умирал и рождался заново. А она… Всё это время он мирился, считая, что прав, но не осознавая всей глубины её эмоций. Сейчас же его окатило той самой волной с её рисованного берега; обожгло теми лучами, когда эта глубина… глубина её чувств затянула с головой. В этой картине была вся она. Его Эва… Его солнечная девочка… Его…
Будто его снова разложили на маленькие фрагменты…
Он схватил сумку и вышел из дома. Почти выбежал. Впав в какой-то транс, он очнулся только когда поднялся по лестнице и оказался у её двери. Сам себя спросил, что он здесь делает. Отлично знал, что она не откроет, но всё же надавил на кнопку звонка. Она была дома, он видел мягкий свет, льющийся из окон. Она как всегда не спала по ночам.
Оказался прав… Хотя почему-то был уверен, что она стоит за дверью. Был уверен на сто процентов, словно слышал её тихое дыхание. Понимал, почему не открыла, но стало так больно… неописуемо больно… Плохо до тошноты… Ян развернулся, собираясь уйти, но не ушёл. Прислонился к двери спиной. Постоять здесь минуту, подышать с ней одним воздухом…
Не мешай… Подожди…
То, что он пришёл, мешало ему. Снова всколыхнуло ту бурю, что уже почти притихла внутри. А сейчас ещё рано. Процесс только начался и ещё не известно, чем закончится.
Но знал, зачем пришёл. Ещё раз… Всего раз охватить её взглядом. Пробежаться по телу, волосам, плечам… глазами… по коже губами… услышать… Но сейчас у них на двоих осталась только тишина; и дверь, как нерушимый барьер.
— Скажи что всё в порядке, — внезапно сказал он.
