— Ты хотел идти сам, — сказал другой. — Покажи, как ты умеешь ходить.
Блэйн пошел твердо и уверенно, сосредоточиваясь на каждом шаге, чтоб не споткнуться. Он не должен споткнуться, он не должен допустить ничего, что могло бы его унизить.
Еще жива надежда, сказал он себе. Еще есть шанс, что прибыл кто-нибудь из «Фишхука» и ждет, чтобы похитить меня. Или Гарриет нашла помощь и возвращается или уже вернулась. Хотя маловероятно, подумал он. Прошло не так много времени, и она не знает, насколько опасно положение.
Блэйн твердо прошагал через кабинет шерифа и спустился к выходу, неотступно сопровождаемый тремя горожанами.
Кто-то с насмешливой вежливостью распахнул перед ним дверь на улицу.
Охваченный ужасом, Блэйн на секунду замешкался: как только он выйдет за дверь и окажется перед ожидающей толпой, надежд уже не останется.
— Вперед, грязный ублюдок! — рявкнул идущий сзади. — Тебя там ждут.
Уперевшись рукой Блэйну между лопаток, он толкнул его. Чуть не упав, Блэйн перескочил через несколько ступенек, затем выровнялся и снова пошел спокойным шагом.
И вот он уже переходит порог, и вот он перед толпой!
Животный крик вырвался из толпы — крик, в котором смешались ненависть и ужас, крик, подобный вою стаи волков, взявших кровавый след, похожий на рев тигра, уставшего поджидать добычу, было в этом звуке и что-то от стона загнанного в угол затравленного охотниками зверя. А ведь они, со странной беспристрастностью подумал Блэйн, и есть звери — люди, убегающие от погони. В них и ужас, и ненависть, и зависть непосвященных, в них обида оставшихся за бортом, в них нетерпимость и ограниченность отказывающихся понять — арьергард старого порядка, удерживающий узкий проход от наступающих из будущего.
Сзади кто-то толкнул его, и он полетел вниз по скользким каменным ступеням. Поскользнувшись, он упал и покатился, и толпа набросилась на него. Множество рук схватило его, раздирая пальцами мышцы, множество ртов дышало ему в лицо, обдавая горячим зловонным дыханием.
Затем те же руки поставили его на ноги и стали пихать в разные стороны. Кто-то ударил в живот, еще кто-то — по лицу. Сквозь рев толпы прорезался вопль: «А ну-ка, парапсих вонючий, телепартируй себя! Всего-то навсего! Просто телепартируй себя!»
И это была самая уместная шутка, потому что никто не умел себя телепартировать. Были левитаторы, которые могли летать подобно птицам; другие, как Блэйн, могли телепартировать небольшие предметы; третьи, и Блэйн тоже, умели телепартировать свой разум за тысячи световых лет, но только с помощью хитроумных машин. А настоящая самотелепартация, мгновенный перенос тела из одного места в другое, встречалась исключительно редко.
Толпа, подхватившая шутку, скандировала: «Телепартируй, телепартируй, телепартируй себя, грязный, вонючий парапсих!» Толпа смеялась, радуясь собственному остроумию, самодовольно веселилась, осыпая жертву градом насмешек. И ни на минуту не переставала перемежать шутки с пинками и ударами.
Теплая струйка бежала у Блэйна по подбородку, губа отекла и распухла, а во рту чувствовался солоноватый привкус. Болел живот, и саднили ребра, а десятки рук и ног продолжали наносить удар за ударом.
Снова чей-то раскатистый голос прорвался через шум: «А ну, хватит! Отойдите от него!»
Толпа отхлынула, но не расступилась, и Блэйн, стоя в центре человеческого кольца, повсюду видел горящие в последних слабых лучах заходящего солнца крысиные глаза, выступившую на губах пенку; ненависть, поднимаясь со всех сторон, катилась на него, как запах потных тел.
Кольцо разорвалось, и в середину вышли двое мужчин — один маленький и суетливый, скорее всего счетовод или приказчик, другой — детина с физиономией, на которой будто черти горох молотили. На плече у здоровяка висела свернутая в кольцо веревка, а в руке он держал ее конец, искусно завязанный в аккуратную удавку.
Оба остановились перед Блэйном, и маленький повернулся лицом к толпе.
— Джентльмены, — произнес он голосом, которому позавидовал бы любой распорядитель похорон, — мы должны вести себя достойно и соблюдать приличия. Ничего против этого человека мы не имеем, мы протестуем против той мерзкой системы, которую он представляет.
— Всыпь им, приятель! — с энтузиазмом выкрикнул кто-то из задних рядов толпы.
Человек с голосом распорядителя похорон поднял вверх руку, призывая к тишине.
— То, что мы должны сделать, — елейным тоном продолжал он, — наш горький и печальный долг. Но это долг, поэтому исполним его в подобающей манере.
— Верно, — снова заорал энтузиаст, — пора кончать с этим! Вздернем проклятого ублюдка!
Здоровяк подошел к Блэйну вплотную и медленно, почти бережно надел на него петлю так, что она легла Блэйну на плечи. Затем осторожно затянул узел на шее.
Веревка была совсем новая и колючая и жгла, как раскаленное докрасна железо. Оцепенение, в котором находился Блэйн, прошло и схлынуло, оставив его стоять холодным, опустошенным и обнаженным на пороге вечности.
Пока все это происходило, он не переставал подсознательно цепляться за уверенность, что такое невозможно, что он так умереть не может, с другими такое могло случиться и случалось, но не с Шепардом Блэйном.
А сейчас его от смерти отделяли считанные минуты: орудие смерти уже на месте. Эти люди — люди, которых он не знает, которых он никогда не знал, хотят забрать у него жизнь.
Он попробовал поднять руки, чтобы сорвать с себя веревку, но не смог ими даже пошевелить. Он сглотнул — появлялось чувство медленного и болезненного удушья.
А его еще не начали вешать!
Холод его опустошенного «я» становился все сильнее, его бил озноб всепоглощающего страха — страха, который охватил его и держал, не давая пошевелиться и замораживая тем временем заживо. Казалось, кровь перестала течь по жилам, тело исчезло, а в мозгу громоздятся друг на друга глыбы льда, и череп вот-вот не выдержит и лопнет.
Откуда-то из глубины сознания всплыла мысль о том, что он уже не человек, а просто испуганное животное. Окоченевшее, слишком гордое, чтобы ронять слезы, скованное ужасом, удерживающееся от крика только потому, что отказали язык и горло.
Но если он не мог крикнуть вслух, он закричал внутри себя. Этот крик рос и рос, тщетно пытаясь найти выход. Еще мгновение, понял Блэйн, и если выход не будет найден, этот страшный, безмолвный крик разорвет его на части.
На какую-то долю секунды все померкло, растворилось, и Блэйн вдруг оказался один, и ему больше не было холодно.
Он стоял на посыпанной кирпичной крошкой старой аллее, ведущей к зданию суда, веревка все еще весела у него на шее, но на площади перед судом не было ни одного человека.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
