— Так и сказал? — спросил Любоцвет недоверчиво.
— Слово в слово, — поклялся Ховрах. — Это ж наш воинский бог! Он и говорит по-мужски.
Холодное осеннее солнце зябко поднялось из-за края темной земли. Маленькое, съежившееся, оно сонно смотрело на мир, который уже заждался прихода зимы с ее метелями и толстым покрывалом снега.
Кречет завел долгий спор с Гонтой о кордоне между Куявией и Артанией, он знал много, но Гонта теперь сам держал свою дружину на кордоне, сталкивался с артанцами и в схватках, и в торге, знал их доводы, потому возражал умело, рассказывал и то, чего Кречету и не снилось. Привлеченные громкими голосами, к ним подъехали Любоцвет и Ховрах. У Любоцвета уши вытянулись от любопытства, глаза горели возбуждением. За прошлый день и ночь он так много узнал!
А Ховрах пожал плечами:
— Все говорят, что раздоры начались из-за земель Гога. Так и в старых хрониках записано. И волхвы тому учат детишек... Но я-то жил в детинце, знаю правду.
Любоцвет подпрыгнул, едва не упал с коня. Голос сорвался на писк:
— Расскажи! Ой, расскажи...
— Да что рассказывать, — Ховрах опечалено махнул рукой. — На самом деле все войны начинаются из-за баб. Жена царя Остапа тронулась на волховстве, все секрет вечной жизни искала... Тут стакнулась с Тарасом, братом Остапа. Тот тоже больше проводил времени с волхвами, чем в благородной охоте, травле зайцев или правлении царством. Люди начали шушукаться, а Остап вообразил, что жена ему изменяет... Однажды застал ее в башенке, где они голова к голове с Тарасом разбирали тайные значки на медных пластинках. Сдуру почудилось нивесть что. Он ее разрубил мечом, а потом и на брата кинулся. Тарас едва унес ноги. Тут и началась вражда...
Любоцвет слушал с раскрытым ртом. Спросил, едва дыша:
— А Славия почему ввязалась?
— А царь Славии Панас был добр и слаб. То одного жалко, то другого. Помогал тому, кто в этот момент кидался за помощью.
В глазах Любоцвета заблестела влага от великого сочувствия:
— Так вот из-за чего... Бедная женщина!
Лицо Ховраха омрачилось:
— И совершенно невинно пострадавшая.
— Да, — вздохнул Любоцвет.
— Уж мне-то известно, — сказал Ховрах с мрачной гордостью, — мне лучше всех известно, что с Тарасом они только разбирали тайные значки.
— Откуда известно? — спросил Любоцвет почти шепотом.
Кречет и Гонта вытянули шеи. Подъехали и другие воины, все прислушивались, толкали друг друга локтями.
— Потому что ее сердце принадлежало другому, — ответил Ховрах значительно. — Потому что душой и телом была с другим! Не с мужем, конечно... Как и ее сестра, жена Додона, ныне запертая в высокой башне.
Он пнул коня в бока и поехал вперед. Там одиноко маячил Мрак на большом черном коне. Любоцвет смотрел вслед, раскрыв рот. Во взгляде юного богатыря было великое почтение.
Воины ехали с сумрачными лицами. Все знали, что едут на верную смерть, но взгляд у каждого был тверд, а руки на поводьях не дрожали. Мало кто переговаривался, каждый больше думал о своем, вспоминал близких, перебирал прожитую жизнь.
Ховрах обогнал всех, конь под ним шел весело, а сам Ховрах внезапно заорал удалую песню. Он подскакивал на спине терпеливого коня как мешок с овсом, вид у него был веселый и беспечный. А песня была о будущем пире, где вина потекут не реки, а разольется море, жрать станут только на злате, на сребре пусть собаки едять, все будут топтать ковры, лапать толстых девок...
Гонта долго крепился, наконец кивнул Мраку:
— Поет!
— Поет, — согласился Мрак.
Гонта хмуро буркнул:
— И ты ничего не хочешь ему сказать?
— О том, что нас ждет?
— Да.
— А ему все равно. Он радуется каждому мигу жизни. А звону мечей тоже обрадуется как старой доброй драке.
— После драки можно проспаться, а после пира, что нас ждет, проснешься уже под лапой Ящера. Стоит ли ему класть голову?
— Думаешь, Додон его не пощадит?
Гонта оскорбился:
— Вроде не знаешь нашего царя!
Мрак долго смотрел в спину Ховраха. Тот без нужды горячил коня, сворачивал с дороги, срывал на скаку верхушки промерзшей за ночь травы, нюхал, с гнусным хохотом разбрасывал, передразнивая величавых волхвов.
— Ладно, — сказал Мрак наконец. — Мы отъехали уже далеко. Скоро и стены Куявии... Отправь его обратно.
— Не поедет.
— Придумай!
Гонта хлопнул себя по лбу, догнал Ховраха, возопил отчаянным голосом:
— Совсем забыл!.. Я должен отдать Медее важный наказ. Ховрах, будь другом. Скачи к ней, я черкну пару слов. Это очень важно!
Он вытащил из сумки сверток тонко выделанной телячьей кожи. Мрак с хмурым любопытством смотрел на непонятные значки. Гонта щедро рассыпал их по листу, свернул в трубочку, перевязал шелковым шнурком и залепил воском, что разогрел в ладони. Ховрах с неодобрением смотрел как Гонта для верности приложил перстень с печатью. Конечно, читать он не умеет, как и Мрак, но по дороге мог бы показать волхву...
— Это очень важно, — повторил Гонта настойчиво. — Скачи обратно! А мы будем ждать тебя здесь.
— Нет, — поправил Мрак, — впереди по дороге неплохая корчма. Там на постоялом дворе отдохнем, заночуем. И подождем.
Ховрах переводил ошалелый взор с одного на другого, наконец с великой неохотой принял свиток. На лице была горькая обида. Из-за корчмы, подумал Мрак насмешливо. Все-таки впервые за стол сядут раньше него.
— Только не разграбьте дотла, — предупредил Ховрах. — Я буду скакать обратно быстро! В глотке у меня будет сухо как в норе полевой мыши.
Конь под ним встал дыбки, развернулся на задних ногах и с места погнал таким галопом, что выбивал из промерзшей земли сухие комья. Гонта нетерпеливо тронул своего коня. Мрак спросил:
— Что ты накарябал?
— Чтобы Медея сразу поднесла ему такую чару! Ну, дабы сразу с копыт. А потом, когда очнется, чтобы толстые девки... он толстых обожает, чесали спину так, дабы только хрюкал. И чтоб все время подносили кувшины с вином. Это его задержит надолго. Очень надолго!
Они горько засмеялись. Копыта коней глухо и невесело стучали по твердой как камень дороге.
Оба за сотню шагов от постоялого двора уловили запах бражки, кислых щей. В воздухе было нечто бодрящее, что заставляет орать, петь, ввязываться в бесшабашные драки.
— Корчма, — определил Гонта с удовольствием. — Что без нее дороги?
— Что без нее жизнь? — засмеялся Мрак. — Этот мир от преисподней только корчмой и отличается. Убери корчму — и вместо нашего красного солнышка засияет черное.
Ворота были распахнуты настежь. Во дворе у коновязи обнюхивались кони, из щелей ковальни пробивались струйки дыма. Гонта с удовольствием посматривал на раскрытые двери. Оттуда доносились веселые песни, вопли, а аромат наваристого борща, вытеснив дрянной запах щей, потек навстречу как тяжелая душистая смола, разнежившаяся на солнце.
