Почему в постановлении о моем привлечении в качестве обвиняемого 14 костюмов оцениваются почти в 40 000 долларов, в то время как, согласно судебной товароведческой экспертизе, ее стоимость почти в десять раз меньше? (Здесь надо сказать, что после первой экспертизы, выводы которой не устроили следствие, была назначена вторая. Экспертную комиссию возглавлял «придворный» модельер Юдашкин, в составе комиссии был и представитель «Мабетекса». Комиссия выполнила «заказ» следствия и оценила костюмы… ровно в ту сумму, которая была затрачена на них Паколли, включая многочисленные накрутки. Как говорится, комментарии излишни.)
Почему следователи Генеральной прокуратуры даже не подумали о привлечении к уголовной ответственности бывшего управделами президента Павла Бородина, организовавшего пошив одежды для меня – и не только для меня?
В списке лиц, кому итальянской фирмой «Зенья» были пошиты аналогичные костюмы, оплаченные, как и мне, «Мабетексом», я был далеко не единственным – восьмым. Однако расследования в отношении других персон никто не начинал, про них как бы забыли…
Можно ли после этого говорить об объективности следствия, о том, что оно велось не тенденциозно, что оно не было направлено исключительно против меня?
Обыски
Утром 9 сентября 1999 года меня неожиданно пригласили в Генпрокуратуру. Я думал, для дачи очередных показаний. Владимир Иванович Паршиков, ведущий расследование по моему делу, встретил меня возле своего кабинета. Мы поздоровались. Я поинтересовался причиной внеурочного вызова. Паршиков тяжко вздохнул и извиняющимся, как мне показалось, голосом сказал:
– Юрий Ильич, мы приняли решение провести у вас обыск.
Я очень удивился:
– Ас чего это вдруг? Что вы хотите найти?
Паршиков показал постановление. Обыск планировалось провести на городской квартире, квартире тещи, на даче и в служебном кабинете в Генпрокуратуре – всего в четырех местах. В принципе, событие это было беспрецедентное: впервые обыску подвергался действующий (пусть и временно отстраненный от дел) Генеральный прокурор России. При всем при этом акция эта была абсолютно лишена какого-либо смысла и ничего нового для дела дать не могла. Даже если предположить, что у меня и было что-то такое, что нужно было скрывать от следствия, то уж через пять месяцев после возбуждения уголовного дела я все это давно бы уничтожил.
Понимали это и мои следователи.
Главной же причиной столь необычного поворота моего дела стало интервью телеканалу НТВ, которое я дал где-то дня за 3–4 до вызова в прокуратуру. В прямом эфире я впервые рассказал тогда о коррупции в президентской семье – о кредитных карточках дочерей Ельцина Татьяны Дьяченко и Елены Окуловой, его жены Наины Иосифовны. «Семья» от такой утечки информации, судя по всему, пришла в ярость, последовал звонок в Генпрокуратуру, и колеса машины завертелись.
Гнев «семьи» был столь велик, что на второй план отошла даже трагедия в столичном районе Печатники, случившаяся за двое суток до этого. Вместо поиска чеченских террористов, заложивших взрывчатку в жилой дом, в те минуты, когда спасатели вынимали раздавленные останки москвичей из-под обломков, сотрудники Генпрокуратуры занимались обыском наших квартир и дачи в Архангельском.
Ознакомившись с постановлением на обыск, я сразу же сказал Паршикову, что с моей точки зрения вся эта затея незаконна. Почему? Поясню некоторые юридические тонкости.
Как я уже говорил, уголовное дело против меня было возбуждено по скандальной видеопленке, поэтому предметом и объектами исследования в деле могли быть лишь сама пленка и лица, заснятые на ней. Соответственно и изымаемые во время обыска предметы должны иметь прямое отношение к возбужденному делу. А предмет исследования тогда был ограничен только кассетой и девицами – все!
Еще одна прописная истина, которую знает любой первокурсник юридического факультета. Обыск проводится, как правило, для отыскания и изъятия орудия преступления, предметов и ценностей, добытых преступным путем, а также других предметов и документов, имеющих значение для дела. Также обыск проводится в том случае, если органы предварительного следствия располагают достаточными данными, подтверждающими, что в каком-либо месте или у какого-либо лица находятся указанные выше предметы и документы. В свою очередь эти факты должны содержаться в процессуальных документах – протоколах допросов и тому подобное.
Однако согласно предъявленному мне постановлению на обыск, главная задача состояла в «обнаружении и изъятии» 14 костюмов, пошитых для меня в Италии за деньги Паколли, и документов, связанных с ремонтом квартиры.
Спрашивается, какое отношение эти костюмы и ремонт квартиры имеют к видеокассете?
Еще одна тонкость. Согласно закону, для изъятия костюмов и документов по эпизодам, в которых они фигурировали, также необходимо было возбуждать уголовное дело. Но на тот момент и по костюмам, и по квартирным документам проводилась всего лишь доследственная проверка. Значит, и этот факт тоже ставил под сомнение правомерность проведения обыска и законность изъятия вещей.
Помимо прочего, следователи намеревались найти и изъять также фото, видеозаписи и документы, касающиеся моих отношений с акционерным коммерческим банком «Московский национальный банк». Какое отношение это все могло иметь к кассете и девицам, в постановлении на обыск также не конкретизировалось. Могу сказать больше: из материалов уголовного дела вообще не вытекало, что у меня когда-либо были какие-то отношения с этим банком. С тем же основанием и успехом можно было «от фонаря» вписать вместо названия этого банка все что угодно – ничего бы не изменилось…
Но что больше всего меня удивило, это то, что все перечисленные в постановлении предметы и документы были вполне определены, искать их и не надо было – вот они, те же костюмы. Ведь существует такое процессуальное действие, как выемка. Пришли бы следователи ко мне и сказали:
– Юрий Ильич, нам нужно то-то и то-то…
Я бы все отдал без малейших проволочек. Как я уже писал, обыск необходим, когда ты что-то прячешь и не хочешь отдавать. Тогда действительно нужно искать. Но зачем искать то, чего и искать-то не надо? Все это было бессмысленно и как-то несолидно.
Буквально накануне Хамовнический районный суд признал незаконным продление срока моего следствия. Тогда это решение еще не вступило в силу, но следователи о нем прекрасно знали. Знали, но, тем не менее, пошли на конфронтацию.
Без всяких сомнений, это была чисто силовая, направленная на мое устрашение акция.
Постановление на обыск подготовил следователь. Устинов, чтобы остаться в стороне, срочно уехал на Камчатку, поэтому санкционировал обыск Розанов, заместитель Генерального, мой друг. И вот это чисто психологически ударило по мне сильнее всего. Розанов прекрасно знал меня, мою семью, знакомы мы были с ним с 1969 года – тридцать лет. Он знал, что теща моя – инвалид первой группы, астматик, пожилой человек, и неизвестно, как она перенесет этот обыск. Но самое главное, он знал об абсолютной бессмысленности и ненужности этого обыска. Это было в чистом виде предательство.* * *
К самой оперативной группе у меня претензий не было. Более того, после обыска, когда все закончилось, я угостил всех присутствовавших чаем, поблагодарил за профессиональную, корректную работу.
Я знал, что в группу должны были быть включены оперативники из МВД. Особого доверия к ним я не испытывал, знал, что при случае они могли без зазрения совести подбросить что-то во время обыска. Поэтому я попросил Паршикова:
– Нельзя ли, если это возможно, обойтись во время обыска без милиции?
Паршиков пообещал и слово свое сдержал, отослав трех милицейских оперативников. Обыск проводили только представители Генпрокуратуры и Главной военной прокуратуры, – им я доверял полностью. Часть из них, захватив понятых, поехала обыскивать городскую квартиру. Я срочно позвонил жене, предупредил, чтобы она не испугалась. Потом вместе с ними Лена поехала на квартиру к теще, а затем на дачу.
Уже потом следователь Солдатова, вернувшаяся с обыска на квартире тещи, честно созналась: «Когда я воочию увидела вместо шикарных хором обшарпанный подъезд, а вместо «роскошной мебели», якобы завезенной на эту квартиру согласно документам Управления делами Президента, скромные стандартные «ящики» белорусского производства, я поняла, что документам этим верить нельзя».
Как и планировалось, у меня были изъяты костюмы, несколько фотографий и видеопленок. Очень странный выбор… Ну какое отношение к делу имеет кассета, на которой запечатлено, как я с семьей катаюсь на водном мотоцикле. Была изъята еще одна, особенно дорогая – последняя прижизненная видеосъемка моего тестя, уже больного лейкемией. Кассета эта в прокуратуре пропала…
Обыск рабочего кабинета проводили позже, несколько дней спустя. Там изъяли практически все бумаги, нужные и ненужные, включая даже те, которые кремлевский адвокат Кузнецов разослал по газетам и журналам. Увидев это, я просто не выдержал: «Ну а это-то зачем вам нужно? Это же те самые документы, которые уже есть в деле, я же сам давал поручение Розанову разобраться по ним, провести проверку, а вы их изымаете…»
