Как, вероятно, помнит читатель, предшественник Гроляра упоминал о «красном человеке», который во время торжеств коронования и еще долго после того лежал на одре болезни с проломленной головой, вследствие, как он утверждал, несчастного падения со скалы. Этот «красный человек» был сын коварного Альбиона, прозванный так мокиссами оттого, что его волосы и борода, как у большинства его соотечественников, были огненно-красные, то есть рыжие, а лицо, и в особенности нос, постоянно насандалено джином и виски настолько, что походило на вареного омара.
В ту ночь, когда наши друзья собирались пристать к этому берегу, «красный человек» тайком доплыл до их пироги, полагая встретить в этих европейцах своих соотечественников, и был принят, как известно, далеко не дружелюбно Гроляром, который чуть было не убил его.
Вернувшись еле живой в свою хижину, он более шести недель пробыл в состоянии между жизнью и смертью, а за это время у мокиссов произошла смена власти.
Этого человека звали Томас Пауэлл; он родился в Лондоне, прибыл на этот остров вплавь на доске после крушения судна, на котором состоял, как он говорил, врачом. Вскоре он заручился расположением и любовью старого короля, который сделал его своим старшим знахарем. Вот все, что о нем было известно с его же слов.
С того времени прошло уже десять лет, и он не жаловался на свою жизнь и даже никогда не пытался вернуться на родину, хотя в течение нескольких лет кряду с островом вел торговлю один французский капитан дальнего плавания, который готов был доставить его в Европу. «Красный человек» взял себе в жены одну из родственниц короля, прижил с ней целую кучу детей, которых он, по-видимому, очень любил, и совершенно обжился среди этих дикарей.
Понятно, он научился прекрасно владеть их языком и все свое время проводил в коллекционировании образцов местной флоры и минеральных пород. Между прочим, он нашел на этом острове богатейшие залежи руд железа, меди, серебра, золота и даже платины, но никому не говорил об этом и не показал добытых им образцов ни Гроляру, ни Ланжале даже и тогда, когда он впоследствии, по-видимому, близко и дружески сошелся с ними.
Когда, по прошествии двух месяцев со дня высадки двух французов, он достаточно оправился, чтобы выходить из дома, Гро-Ляр I давно уже царствовал над мокиссами, а Ланжале был близок к осуществлению своей мечты о надежной и дисциплинированной армии.
Ничто не возбуждало мысли о его недовольстве; напротив, он сразу примирился с существующим порядком вещей, тотчас же отправился во дворец, почтительнейшим образом испросил себе аудиенцию у короля и приблизился к нему, касаясь носом циновок, пока не добрался до большого пальца ноги короля, о который он с особым усердием потер свой и без того огненно-красный нос.
Гро-Ляр I милостиво поднял его и сказал:
— Вы можете приступить к исполнению ваших обязанностей, доктор, так как перемены, происшедшие во дворце, вас не коснулись, и я надеюсь, что вы не откажете мне в ваших просвещенных услугах!
Томас Пауэлл, говоривший весьма сносно по-французски, горячо благодарил нового короля за его милость и сказал, что сочтет себя счастливым, если сможет быть полезен королю, охраняя его драгоценное здравие.
Вскоре их таким образом завязавшиеся отношения переросли в чисто дружеские со стороны обоих французов, но мы вскоре увидим, чем им отплатил за это коварный англичанин.
Считая его человеком, на которого можно было положиться наши друзья не стесняясь излагали в его присутствии все свои планы и замыслы и, к великой своей радости, всегда встречали с его стороны полнейшее сочувствие.
Особенно одобрял англичанин одну заветную мечту Гроляра — ввести у мокиссов представительный образ правления. «Это единственно верное средство, — говорил он, — приучить моих подданных к общественной жизни и сознательной гражданственности и приготовить на будущее время, так сказать, питомник государственных людей, новых заместителей моим министрам и чинам администрации».
Но Ланжале не разделял этих взглядов.
— Все эти затеи будут только в ущерб королевской власти и авторитету; когда мы осуществим все эти задуманные реформы, увеличим владения путем завоевания всего острова, то это, пожалуй, еще будет возможно и полезно, но до тех пор это будет только на погибель королю и всему существующему порядку. Вы расплодите говорунов и большеротых крикунов в государстве, а это большая ошибка; эти люди будут заботиться только об одном — об уничтожении большинства царских прерогатив в свою пользу, будут стремиться к удовлетворению только своих личных честолюбивых замыслов и разовьют в народе дурные инстинкты, которых пока еще не существует и которые мы породим сами себе на горе.
— Но ведь я вначале хочу дать такую конституцию моему народу, в которой будут оговорены и закреплены все мои царские прерогативы.
— В таком случае зачем же создавать конституцию и закреплять за собой то, чего и без того никто не оспаривает? Всякая конституция всегда идет против царской власти, и во имя ее создается оппозиция и протест. Впрочем, Ваше Величество вольны поступать, как им будет благоугодно, — доканчивал Ланжале, — но в день открытия вашего парламента я вернусь к своему тромбону!
В результате дружеские советы Ланжале восторжествовали над идеями Гроляра и коварными советами англичанина, который рассчитывал воспользоваться переменчивым и легковерным нравом мокиссов, чтобы создать грозную оппозицию в парламенте и свергнуть власть Гро-Ляра I и его друга; последнего он возненавидел всеми силами души с того вечера, когда ему был нанесен жестокий удар веслом, который он приписывал Парижанину, полагая, что у придурковатого Гроляра не хватило бы ни силы, ни мужества на такой удар.
XXI
Подготовка к возмущению. — Общая деморализация. — Тяжелые предчувствия. — Официальный орган. — Оппозиционная пресса. — Злонамеренные инсинуации. — Мокисские Гаргантюа, или обжоры. — Слишком тощий король.КОГДА ТОМАС ПАУЭЛЛ УВИДЕЛ, ЧТО ПРОЕКТ парламента окончательно провалился, он направил свои старания в другую сторону: он обратился к жрецам-колдунам, власть которых над народом была абсолютной во всех отношениях. А так как главный жрец издавна был его другом, то ничего не могло быть легче, как при его содействии вызвать волнение в народе и затем дать ему разрастись до таких размеров, чтобы французы не могли устоять. С другой стороны, он, как друг и советник, одобрял решительно все готовящиеся реформы и всегда был первый по части возможно скорейшего осуществления и применения их, выказывая в этом несравненно большее рвение, чем даже сам король и его верный друг Ланжале.
