как написанный мной для Труди искин отличился на почве предпринимательства, мне эту галочку поставили автоматом. Хотя для того, чтобы учиться в колледже, экономическая самостоятельность не обязательна. Назначат опекуна, который будет присматривать, чтобы правильно тратил стипендию и приработки. Можно вот родителей Труди попросить.
— Так назначат или можно попросить? — не поняла Эмилия.
— Ну, если приходишь вместе со взрослым и говоришь «это мой опекун», никто не будет от добра добра искать. А так назначат кого-нибудь.
— Вот что с ты с ними будешь делать? — вздохнула Эмилия.
— Что делать, что делать? Отпустить, — не менее тяжело вздохнула Жанна. — Всё равно ведь вылетят из гнезда. Не сейчас, так через пять лет, не через пять, так через десять.
— Вам хорошо, вас всё равно двое. А я с кем останусь?
— Так, Мишель, иди в свою комнату, — сказала Жанна. — Тут у нас начинается слишком взрослый разговор.
— В смысле, для тех, у кого сдано родительство? — нахально поинтересовался подросток уже в дверях. — Но у вас же тут не останется ни одного эксперта по спейсианским обычаям. Шварцвассеру, что ли, позвоните.
— Вот, вырастила эксперта на свою голову, — вздохнула Рандью, когда дверь за её сыном закрылась.
— Мой такой же. Они как-то внезапно выросли. Когда Ганс приволок ту страховку, я ещё не понимала, что весь мой мир переворачивается. А теперь… Была мать-одиночка, инвалид, а теперь превратилась в какого-то совсем другого человека. И это всё сделал Ганс.
— Но ведь мир для тебя перевернулся с головы на ноги. Ты теперь молодая, здоровая женщина, которую ничто не связывает. Можно начинать жизнь заново. Может, тебе тоже поступить в какой-нибудь марсианский колледж? У них там вроде берут взрослых, желающих получить новую специальность, и переобучают за год-два.
— Это как-то уже слишком. Вроде мои старые навыки ещё не совсем заржавели. Но что же это получается — родной сын выступил по отношению ко мне с позиции старшего, родителя?
Жанна охнула, но тут же взяла себя в руки:
— Кстати, это ещё одна причина его отпустить. Насколько я помню курс психологии, нет ничего хорошего в том, чтобы в таком возрасте брать на себя роль родителя. Потом это может плохо сказаться на его отношениях со сверстниками. Так что лучше пусть поживёт отдельно.
Ильма Линдсней, профессор этнографии
За столом в кают-компании «Ариадны» собрался весь экипаж, за исключением двоих вахтенных. Это был, вероятно, последний обед в этом рейсе. Через несколько часов корабль ляжет на орбиту вокруг Лемурии, надо будет сворачивать жилую палубу и садиться.
Члены экипажа уже испытывали радостное возбуждение от предстоящей встречи с родной планетой. И тут капитан Захариос задался вопросом: а как быть с пассажиром? Всё же хочется показать землянину-журналисту свою родину во всей красе.
— А может быть, попросим Ильму? — спросил радист. — Ей, наверное, самой интересно будет.
— Да она небось сидит в какой-нибудь очередной глуши, — отозвался старпом.
— А ты ей напиши. Может, успеет ответить до посадки.
— Кто такая Ильма? — заинтересовался Анджей, поскольку речь шла о его дальнейших планах.
— Ильма Линдсней, двоюродная сестра жены Серго, — капитан показал на старпома. — Она профессор этнографии в Университете и постоянно мотается по всей планете, да и по Двум «А» тоже. Если кто и знает на Му все места, которые стоит посмотреть, то это она.
— А мы все с нею знакомы, — добавил радист. — Нектон она тоже изучает, и мы как-то ей попались в качестве подопытных кроликов. Вот это женщина…
Ильма ответила на письмо довольно быстро. Как оказалось, она была дома, в Хиппе, университетском городке в трёх часах езды на мотриссе от космопорта Му-сити, и в ближайшие три-четыре дня никуда в экспедицию не собиралась. В часовом поясе Му-сити в это время был вечер, поэтому она так быстро отреагировала на письмо — сидела за компьютером в момент его прихода.
Когда корабль совершил посадку, по корабельным часам был поздний вечер. А над бухтой Венёва, на берегах которой была расположена столица Лемурии, восходил Арктур.
Менять часовой пояс таким способом — отгулял целый день, и тут опять утро — Анджей любил меньше всего. Тем более, что поспать в космическом корабле перед посадкой совершенно нереально — аврал, сворачивают жилую палубу, через салон то и дело проскальзывают члены экипажа, радиообмен с диспетчерами выведен на громкую связь. Потом атмосфера, перегрузки.
В какой-то довольно низкокачественной арктурианской книжке про первые межзвёздные перелёты, которую Анджей нашёл у боцмана и от нечего делать читал во время полёта, была такая фраза:
«Когда расстояние до планеты превращается в высоту, и её атмосфера наваливается на грудь всей миллионнотонной тяжестью…»
Сейчас Анджей имел возможность испытать это самое ощущение.
В общем, когда «Ариадна» уцепилась манипуляторами за палы пирса в порту Му-сити, он был готов к чему угодно, но только не к подвигам. А весь экипаж, похоже, почему-то ожидал от него именно этого.
В результате ему пришлось не ждать автобуса, везущего к бордингаузу, как всем, а топать между штабелями контейнеров к каким-то боковым воротам порта, где прямо рядом с забором была пассажирская железнодорожная станция. Ему даже посмотрели в Сети расписание и любезно сообщили, что ближайшая мотрисса до Университета отходит всего через пятнадцать минут.
Мотрисса оказалась здоровенным четырёхвагонным сооружением, которое в Нижней Австрии вполне заслужило бы название поезда. Устроившись на мягком бархатном сиденье, Анджей поставил будильник в наладоннике на момент за пять минут до прибытия и заснул.
Проснувшись, он почувствовал себя несколько бодрее, но и обстановка вокруг изменилась. Вместо бодрящей предрассветной прохлады в безоблачном небе висел огромный шар Арктура, раза этак в два с половиной больше привычного Солнца, и заливал платформу станции своими ослепительно белыми лучами. То есть, конечно, лучи Арктура должны быть чуть желтее и чуть прохладнее солнечных, но глаза уже привыкли, и разница была незаметной. А тепла их вполне хватало на то, чтобы питать буйную субтропическую растительность вокруг.
Анджей сверился с планом на экране своего наладонника и решительно направился по узкой, посыпанной щебнем дорожке, петлявшей под кронами редких деревьев среди аккуратно подстриженного газона.
Стоило ему отойти немного от станции, как среди деревьев начали мелькать небольшие домики. Даже по сравнению со старинными европейскими Лемурийский Университет в Хиппе производил впечатление какого-то игрушечного — возможно, потому, что маленькие корпуса не теснились вокруг узеньких средневековых улочек, а были рассеяны по огромному пространству, покрытому редкими деревьями.
На газоне, как это водится в таких местах, располагалось множество народу — кто читал новости, кто работал, кто общался,
