ее мне! – задыхаясь, в исступлении выкрикнул мальчик. – Отдай ее мне! Бумагу! – и его хватка сжалась, как стальная лента.
Джаспер подавил ругательство. Тропинка была узкой. Неосознанно или намеренно взбешенный парень во время разговора подвел их обоих к пропасти, и Джаспер стоял к ней спиной. В одно мгновение он осознал свою опасность; да, опасность! Ибо, каким бы абсурдным это ни казалось, от хватки слабого, умирающего мальчика невозможно было избавиться; существовала опасность.
– Фрэнк! – воскликнул он.
– Дай ее мне! – вырвался дикий крик, и юноша прижался ближе.
С ужасным проклятием Джаспер схватил его и потащил назад, но в этот момент его нога соскользнула, и мальчик, упав на него, сунул руку Джасперу за пазуху и выхватил бумагу.
Джаспер мгновенно вскочил на ноги и, налетев на Фрэнка, вырвал бумагу у него из рук. Мальчик издал дикий крик отчаяния, на мгновение присел на корточки, а затем с этой единственной дикой молитвой на губах: "Дай это мне!" бросился на своего врага. Целую минуту между ними бушевала борьба, такая ужасная в своем неравенстве. Сила его противника так поразила Джаспера, что он потерял всякое представление о месте, в котором они стояли. В своем диком усилии стряхнуть мальчика он бессознательно приблизился к краю обрыва. Бессознательно с его стороны, но другой заметил это, даже в своем безумии, и вдруг, как будто вдохновленный, он закричал:
– Смотри! Лейчестер! Он там, позади тебя!
Джаспер вздрогнул и повернул голову. Фрэнк воспользовался моментом, и в следующее мгновение узкая платформа, на которой они стояли, опустела. Дикий хриплый крик поднялся и смешался с глухим ревом волн внизу, а затем все стихло!
Глава 40
Лейчестер добрался до Карлиона пешком. Он вышел из дома утром, просто сказав, что собирается прогуляться, и что они не должны ждать его к ужину. В течение последних нескольких дней он бродил таким образом, по-видимому, желая побыть в одиночестве и не проявляя никакой склонности даже к обществу Чарли. Леди Уиндвард отчасти опасалась, что на него надвигаются старые черные припадки, но Ленор не выказывала никакого беспокойства; она даже находила для него оправдания.
– Когда мужчина чувствует, что приближается последний час его свободы, он, естественно, хочет немного пошевелить крыльями, – сказала она, и графиня одобрительно улыбнулась.
– Моя дорогая, из тебя получится образцовая жена; как раз та жена, которая нужна Лейчестеру.
– Я так думаю, я действительно так думаю, – ответила Ленор со своей искренней, очаровательной улыбкой.
Таким образом, Лейчестер был оставлен наедине со своей дикой волей в течение этих последних нескольких дней, в то время как портнихи и обойщики усердно работали, готовясь к "этому" дню.
Он не мог бы сказать, зачем приехал в Карлион. Он даже не знал названия маленькой деревушки, в которой оказался. Со своим красивым лицом, довольно серьезным и усталым, он вошел в гостиницу и опустился на сиденье, которое поддерживало не одно поколение рыбаков Карлиона и многих путешественников с морского побережья.
– Это Карлион, сэр, – сказал хозяин в ответ на вопрос Лейчестера, разглядывая высокую фигуру в бриджах до колен и охотничьей куртке. – Да, сэр, это Карлион. Вы приехали из Сент-Майкла, сэр?
Лейчестер покачал головой, он едва слышал старика.
– Нет, – ответил он, – но я прошел некоторое расстояние, – и он упомянул это место.
Старик уставился на него.
– Фу! Это долгий путь, сэр, очень долгий путь. И что я могу предложить вам поесть, сэр?
Лейчестер довольно устало улыбнулся. Он так часто слышал этот вопрос во время своих путешествий и так хорошо знал результаты.
– Все, что захочешь, – сказал он.
Хозяин одобрительно кивнул в ответ на столь разумный ответ и вышел, чтобы посоветоваться со своей женой, которая смотрела на красивого путешественника из-за полуоткрытой двери общей гостиной. Вскоре он вышел с результатом. Джентльмен мог бы съесть немного рыбы, отбивную и немного картофеля по-фалмутски.
Лейчестер равнодушно кивнул. Сойдет все, что угодно.
И рыба, и отбивная были превосходны, но Лейчестер поступил с ними как угодно, но не по справедливости. Странное чувство беспокойства, казалось, овладело им, и когда он закурил сигару, вместо того чтобы сесть и поудобнее взять ее, он почувствовал, что вынужден встать и побрести к двери. Близился вечер; между ним и домом было изрядное количество миль, ему пора было отправляться в путь, но он все равно прислонился к двери и смотрел на море и скалы, которые поднимались в линию с домом.
Наконец он заплатил по счету, дополнил его полукроной для хозяина в качестве официанта и отправился в путь. Но не домой; скала, казалось, произвела на него странное очарование, и, повинуясь почти непреодолимому порыву, он направился по тропинке, которая поднималась на вершину, и зашагал вверх.
На сцене царил великий покой, в его сердце царили великое беспокойство и неудовлетворенное желание. Весь воздух, казалось, был наполнен Стеллой; ее голос смешивался для него с плеском волн. Думая о ней с глубокой, печальной тоской, он взобрался на скалу и … прошел мимо.
Он стоял в пределах досягаемости от нее, когда она съежилась и прижалась к меловой стене, и, совершенно не осознавая ее близости, он повернулся и спустился вниз. Вечер стал прохладным и пронизывающим, но от ходьбы ему стало жарко, и он свернул в гостиницу, чтобы выпить стакан эля.
Хозяин был удивлен, увидев его снова, и сказал об этом, и Лейчестер встал со стаканом в руке, объясняя, что он поднялся на скалу, чтобы полюбоваться видом.
– Да, сэр, великолепный вид, – сказал старик с простительной гордостью. – Я вырос в тени этого утеса, и я знаю каждый его дюйм, сверху и снизу. Там очень опасно, сэр, – добавил он задумчиво. – Это не один или два, а почти два десятка несчастных случаев, как я знаю, на этом утесе.
– Путь не слишком широк, – сказал Лейчестер.
– Нет, сэр, и в темноте … – он внезапно замолчал и начал. – Что это было? – воскликнул он.
– В чем дело? – спросил Лейчестер.
Старик внезапно схватил его за руку и указал на утес. Лейчестер поднял глаза, и стакан выпал у него из руки. Там, на головокружительной высоте, четко очерченные на фоне неба, были две фигуры, сцепленные вместе в том, что казалось смертельным объятием.
– Смотрите! – воскликнул старик. – Трубу, дайте мне трубу!
Лейчестер схватил подзорную трубу, стоявшую на сиденье рядом с ними, и отдал старику. Ему самому не требовалась труба, чтобы разглядеть темные, борющиеся фигуры, они были слишком отчетливы. Секунду они стояли, словно оцепенев, а затем эхо крика ударило по их ушам, и скала
