В день пленума по договоренности я зашел за Шолоховым, и мы направились в Дом культуры. Зал его был переполнен. Появление Михаила Александровича было встречено бурными аплодисментами. Ладони у вешенских казаков-хлеборобов широкие, поэтому хлопки были оглушительными. Под усами Шолохова появилась легкая улыбка. Он всегда прикрывал ею свою неловкость при проявлении к нему бурных чувств. Я хорошо помню, как на открытии памятника Семену Михайловичу Буденному в Ростове он спросил у его автора Вучетича, как он относится к шумному вниманию к себе. Вучетич неопределенно пожал плечами. Михаил Александрович обронил:
– А я терплю с трудом.
Выступил Михаил Александрович в прениях на пленуме четвертым. Когда я объявил о предоставлении ему слова, зал снова взорвался аплодисментами, в которых утонуло сказанное Шолоховым:
– Чему вы радуетесь, казаки и казачки? Я вам приятного мало скажу.
Аплодисменты стихли, когда Михаил Александрович взял в руки небольшой листок.
– Веселого я вам мало скажу, – повторил он. – Раньше в больницах не история болезни была, а так называемый «скорбный листок», куда записывались всякие симптомы заболевшего человека. Вот я и пришел на пленум, запасшись таким скорбным листком. Тут много говорилось о достижениях наших, о количестве ударников коммунистического труда, о том, что имеем положительного. Но много и отрицательного за последние годы появилось в жизни нашей парторганизации. И, по-моему, это в равной степени не только меня, руководство райкома, но и всех вас должно тревожить и волновать.
Прямое обращение к аудитории было характерным для Шолохова. Он не терпел общих фраз, требовал в выступлениях конкретности.
– Партийная организация у нас здоровая, – оглядел Шолохов зал, – трудолюбивая. Но, как говорят, в семье не без урода. А нельзя ли более серьезно взяться за дело в свете последних решений Центрального Комитета партии, который принимает суровые меры по оздоровлению нашего быта, в области идеологии, по воспитанию молодежи, по борьбе со всеми отрицательными явлениями, которые отравляют нашу жизнь, нашу действительность? – И обратился к примерам: – Смотрите, что у нас есть в районе… Это не мной сочинено. Являясь длительное время председателем колхоза имени XXI партсъезда, товарищ Тымчик зазнался, стал высокомерно относиться к колхозникам, собрал вокруг себя пьяниц и подхалимов, организовывал групповые пьянки, потворствовал расхитителям, всячески оберегая их от справедливого наказания. Сам в пьяном виде разбил колхозную машину. Ну, как говорится, дальше ехать некуда и на этой машине никуда не поедешь, – прокомментировал Шолохов.
Продолжая выступление, от предъявил принципиальный спрос к руководителям хозяйств, отделений, бригад. Не только критиковал, но и беспощадно высмеивал некоторых за корысть, мелкодушие, двуличие. Вот что он сказал о механике совхоза «Грачевский» Абакумове:
– Абакумов Алексей Федорович издевательски относится к общественной работе… На самом деле издевательски. А почему, дальше видно будет. Формально выполняя обязанности механика, не проявляет заботы о народном добре. Но дома, в своем личном хозяйстве, как бы перелицовывается, преображается. Становится скупым и бережливым хозяином с повадками прибрать все к своим рукам. Имея хороший дом, Абакумов занялся строительством второго. А на чертей он ему нужен? – гневно спросил Шолохов и рассказал, как этот же механик украл двигатель от новой совхозной доильной установки и приспособил его для распиловки леса. Какой он развел у себя огромный сад, пасеку, как откармливал двух свиней на краденых совхозных кормах. Молодая, здоровая, бездетная жена его в совхозе не работает. А когда же ей работать за своим хозяйством? – снова прозвучал вопрос. Далее Михаил Александрович сказал: – Иные работники всю душу и трудолюбие вкладывают в личное хозяйство, на производстве же отбывают день до вечера. Да еще бахвалятся, что умеют жить. Дорого обходится государству такой образ жизни, а также халатность и безответственность отдельных работников.
Досталось по первое число землякам от Шолохова за самогоноварение, недостойное поведение в общественных местах и быту. Вызвал в зале смех такой эпизод:
– Члены КПСС Ушаков и Григорьев из колхоза имени Шолохова ходили славить Христа. А запив, два дня пьянствовали. Вот я не знаю, – говорил Михаил Александрович, – Христа они прославили или нет, а меня прославили. Так сказать, довесили к моей славе. Вот только благодарить их за это я не хочу.
Много, очень много справедливо горького высказал на этом пленуме М.А. Шолохов.
– Была у казаков такая поговорка: на что казак сядет, то к нему и прилипает. Может, в прошлом это было. Но сейчас, мне думается, надо вот что сделать. Если у некоторых любителей чужого добра, в частности государственного, такое уж клейкое место, каким он садится, то надо попробовать эту клейковину скипидаром смывать, а потом еще и наждачной бумагой протереть. Да так, чтобы до кровицы, до болячки.
Обычно светлые, глаза Михаила Александровича темнели, когда он говорил о мошенниках, лихоимцах, которым ничего не стоит перепутать свой карман с государственным. Упрекнув коммунистов в либерализме, в том, что они сами, бывает, «идут не туда», Шолохов взглянул на меня и сказал:
– Я вам твердо обещаю, что на Петра Ивановича Маяцкого я буду давить всем моим весом, всеми пятью пудами, чтобы он с вас и стружку снимал, и пенку снимал, и чтобы вы почувствовали, что есть руководство в Вешенском районе. Не либералы сидят, которые все прощают, еще норовят платочком носовым слезы вытирать хапугам, растратчикам, пьяницам и всякой остальной сволочи. Давайте с этим общим злом бороться по-настоящему.
После Шолохова все выступали на редкость хорошо. Никаких самоотчетов, по-деловому, остро, с критикой и самокритикой. Михаил Александрович слушал с интересом, делал пометки в блокноте, наклонился ко мне:
– Я, кажется, выполнил поставленную тобой задачу, дал тон пленуму. Теперь ты меня отпусти. Надо и самому, и хозяйке помочь подготовиться к завтрашней встрече гостей. Не наши, зарубежные приезжают.
– Я не против, но сам не могу. К пленуму надо обращаться. Товарищи! – поднялся я. – Тут от члена пленума райкома…
– Погоди, сам скажу, – остановил меня Михаил Александрович. – Просьба есть, товарищи казаки. Мы должны завтра с Марией Петровной принять с утра иностранных гостей. Дело дипломатичное. Порядок во всем надо навести. Хозяйке одной не управиться, помочь надо. Чтобы не было так: говорим о равноправии женщин, а сами дома ни за холодную воду.
– Отпустим Михаила Александровича? – спросил я.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
