Читаем без скачивания Когда исчезает страх - Петр Капица

А мальчишки, убежавшие в свою комнату, поспешно начали строить баррикаду: подтащили к дверям железную кровать, тумбочку и стали наваливать сверху все громоздкое, что было в детской. На Зосины угрозы и наши увещевания, они не откликались.

В это время пришел Ян. Узнав о случившемся, он ухмыльнулся и сказал:

— Что ж, вы хотите, чтобы мальчишка мальчишку предал? Раз друг попал в беду, его надо выручать. Это закон. Я на их стороне.

— Только, пожалуйста, им этого не говори, — попросила Бетти Ояровна. — А то нас и так обвиняют в плохом влиянии.

Подойдя к забаррикадированной двери, Ян окликнул мальчуганов:

— Эй, вы, орлы! Чего взбунтовались? А ну, быстрёнько разобрать баррикаду!

— А тетя Зося не будет драться? — спросил Дима.

— Возможно, будет, но это не имеет значения. Настоящие мужчины ничего не боятся, они смело смотрят опасности в глаза. Выполняйте приказ.

И мальчишки, не сказав больше ни слова, принялись разбирать баррикаду и ставить вещи на место.

Когда комната была приведена в надлежащий порядок, Ян скомандовал:

— А теперь просите прощения за свою невыдержанность.

Первым с трудом выдавил из себя несколько слов Дима:

— Я больше не буду кусаться… простите.

— К кому ты обращаешься?

— К тете Зосе.

— Ясно. А ты, Игорь?

— Мама сама драться стала, — сказал тот. — Я извинюсь, но домой не пойду.

— И не надо! — вновь вскипела Зося. Казалось, что она опять схватит сына за шиворот, но при Яне, видно, постыдилась и лишь пригрозила: — Можешь оставаться, но помни, — больше ты мне не сын.

Не простившись с нами, она прошла в переднюю и потребовала:

— Ян, подайте мне пальто.

Ян помог ей надеть отороченное мехом модное пальто и, расшаркавшись, попрощался.

Вернувшись к ребятам, он строго посмотрел на них и сказал:

— Видите, что наделали! С этого дня будете подчиняться мне. Больше распускаться не позволю. Дисциплина во всем. А главное — слушаться бабушку Бетти и маму Иру. Ясно?

— Ясно, — ответил Игорь. — Мы их слушаемся.

— То-то. А сейчас — умываться и ужинать.

Позже пришел к нам озабоченный Борис. Долго его уговаривать не пришлось. Игорек остался у нас.

21 февраля. До сих пор опомниться не могу. Всё было как в чудесном сне.

На заседание бюро райкома со мной пошли Ян и Борис. В кабинете у Балаева собралось человек тридцать. Большинство — люди незнакомые. Я уселась в угол около радиоприемника.

Заседание вел Балаев, а докладывала восторженная женщина в очках — второй секретарь райкома. Раскрасневшись, она говорила в таких приподнятых тонах, что мне было неловко. Мои щеки прямо горели. По ее словам, я была чуть ли не одной из первых героинь гвардейского полка, активной организаторшей групп сопротивления в концлагере «Дора» и спасительницей осиротевших детей. В райком пришли письма от Юленьки Леуковой, Наташи Михниной и Евдоши — нашего комиссара, — это Балаев связался с ними. Доказательством служили также две старые характеристики, показания узниц концлагеря «Дора», рисунки и письма ребят, которые без моего ведома отдал в райком Ян Ширвис.

По справке политотдела, я с 1942 года числилась в списках погибших, поэтому мой партийный билет был аннулирован, а личное дело передано в архив.

Члены бюро райкома задали мне лишь два вопроса:

— В плену вы скрывали, что являетесь коммунисткой?

— Да… вынуждали обстоятельства. Но можете верить: ни одной минуты я не чувствовала себя вне партии.

— Вас пытали?

— Было. Я думала, что не перенесу, но оказывается, человек все может вытерпеть.

Больше меня ни о чем не спрашивали. Мне просто поверили, как верят честным коммунистам.

В прениях выступили Борис Валин и старые комсомольцы Миша Мартьянов и Глеб Балаев. Мои давние друзья говорили обо мне такое, что я не могла сдержать слез.

Предложение было одно: восстановить меня в партии с полным стажем. Члены бюро голосовали за него единогласно и в перерыве все пожимали мне руку. А Ян Ширвис и Борис Валин кинулись меня целовать. Они были взволнованы не меньше моего.

Сколько у меня верных друзей!

Стало как-то легче дышать. То, что меня угнетало, как бы испарилось. Оказывается, немного надо человеку, чтобы ему стало лучше на земле: просто в него надо верить».

Глава тридцать девятая

Ян Ширвис тайком от матери выступал на общегородских соревнованиях по боксу.

Вначале ему попались не очень сильные противники, он их победил. Но держался на ринге настороженно, стараясь не пропускать прямых ударов, уклоняться от перчаток, нацеленных в голову. Поэтому даже в самый разгар боев на его лице не виднелось ни синяков, ни ссадин. По внешнему виду трудно было определить, бывает ли Ян на соревнованиях зрителем или участником.

Даже Ирине он ничего не сказал. Только в день финальных боев Ширвис пришел на занятия младшей группы девочек, дождался перерыва, подошел к Большинцовой и предложил:

— Не желаешь ли взглянуть, как держится на ринге пенсионер? Могу дать билет на общегородские соревнования.

— Нет, уволь, — сказала она. — Каждый удар отзовется на мне. Я это знаю по прежним временам и не хочу страдать.

— Прости за нескромность, не моя ли персона вызовет страдания?

— Скорей — твое легкомыслие, — ответила Ирина. — Ты ведь предварительно не посоветовался с врачами?

— Ирочка, они такие же перестраховщики, как и в заполярной медицинской комиссии. Свой мотор я знаю лучше. К тому же главный врач соревнований видел шрам, прикладывал к нему трубку и выслушивал сердце. Не буду же я наговаривать на себя?

— Но предупредить стоило. В случае чего, врач бы вмешался, прервал встречу.

— Святая наивность! Он просто бы запретил мне выходить на ринг. А я пока дерусь, и ничего со мной не делается.

— Зачем же понадобилось так рисковать?

— Видишь ли, расчет простой: если я выйду на первое место в своем весе, то кто посмеет сказать: «Ширвис — инвалид войны»? Кроме авиации, у меня ведь нет другой специальности, ради нее я готов на более серьезную проверку.

— Если Бетти Ояровна узнает, — сердечный припадок будет. Как вы не жалеете матерей.

— Вот ей, действительно, знать не к чему. От шести до восьми часов не подпускай, пожалуйста, к радиоприемнику. Возможно, затеют репортаж из зала. Ты же понимаешь: когда выйдешь в финал, хода назад нет. В прошедших боях сердце меня не подвело. Так что — пожелай мне легких ног и тяжелых перчаток.

Весь день Ирину не покидала тревога. Вернувшись с занятий в спортивной школе, она наскоро поела и, сославшись на усталость, прошла в свою комнату и включила радиоприемник.

Репортаж с боксерских соревнований начали передавать в седьмом часу. Первые бои Ирину не интересовали, она штопала мальчишкам чулки и слушала не очень внимательно.

Но вот назвали боксеров первого среднего веса. Противником у Яна был грозный боец — мастер спорта Яснов. Он провел на рингах сто десять боев, девяносто два из них выиграл.

О Яне комментатор сказал немного:

— До войны — сильнейший представитель темпераментного, силового бокса. На нынешних соревнованиях неузнаваем: его невозможно вызвать на обмен ударами. Ширвис переигрывает противников превосходной техникой защиты и точными ударами. Он стал осторожным и умным тактиком. Старых своих побед и поражений боксер не признаёт. Попросил вести счет заново. Итак, три победы и ни одного поражения.

Когда прозвучал гонг и начался бой, Ирина приникла к приемнику, стараясь расслышать всё, что говорит комментатор.

— Яснов с первых же секунд стремится нападать, — сообщал тот. — Он кружит около соперника, стремясь проскользнуть под его перчатки и войти в ближний бой. Но Ширвис умело закрыт. Его перчатки — надежный щит и оружие мгновенного действия. Он наблюдателен и опасен. А неискушенным зрителям кажется, что ветеран ринга слишком осторожен и поэтому не проявляет инициативы. Вы слышите недовольный гул зала?.. Действительно, почему Ширвис не отвечает на беспрестанные, правда, не очень удачные атаки партнера? Не растерял ли он за годы войны своих боевых качеств и не хочет ли выиграть лишь техникой и хитрой тактикой? Да, да, это уже не тот Ширвис, который своим напором и бешеным темпом увлекал почитателей, заставлял их вскакивать с мест и криками поддерживать его. Почему он вдруг избрал осторожность? Это же не тактика для бывшего чемпиона. Правда, его нырки, уходы, уклоны безукоризненны! Но где же знаменитые встречные удары? Где неудержимые контратаки?

Ирине трудно было понять, на чьей стороне комментатор. То он нахваливал Яна, то укорял его, то вдруг азартно выкрикивал:

— Ошеломляющий натиск Яснова! Ширвис в глухой защите… Каскады ударов… от них не уйдешь… кулачный смерч. Но что это? Прямо непостижимый уход ветерана. К Ширвису невольно испытываешь уважение. Он не только защитился, но еще сумел нанести точный удар и отбросить противника. Вот это техника! Такому невольно позавидуешь…