— Я поступлю с вами в точности так же, — прибавил он, — как ваши отцы поступили с нашими: они все были убиты или обращены в рабство.
Балиан д'Ибелин, стараясь обуздать гнев, ответил:
— В таком случае мы сами зарежем наших жен и сыновей и сожжем город; мы разрушим Храм и все святилища, которые были и вашими. Мы убьем пять тысяч мусульман, которые сейчас у нас в плену, и вьючных животных тоже; затем мы выйдем из города, и будьте уверены, что ни один из нас не падет, не убив перед тем хотя бы одного из ваших. Вот тогда, султан, ты сможешь войти в Иерусалим, но к тому времени от него останется груда залитых кровью руин.
Наступило тяжелое молчание — его тяжесть была весом тысяч человеческих жизней. В обоих лагерях все затаили дыхание. Затем Саладин вздохнул и прежним своим бархатным голосом произнес:
— Возможно, у меня есть средство сделать тебя сговорчивей, если только ты любишь своего Бога так, как говоришь...
Он хлопнул в ладоши, и полог тотчас поднялся, пропуская высоченного мамелюка, несущего в обеих руках резной золотой шедевр, внутри которого было орудие казни Христа: перед франками был Истинный Крест.
Едва удержавшись, чтобы не вскрикнуть от изумления, Тибо, как и оба его спутника, почти машинальным — настолько оно было для них привычным и естественным — движением опустился на колени. У всех троих на глаза от боли выступили слезы, которые они изо всех сил старались скрыть: удар оказался страшным, они были совершенно уверены, что их божественный символ надежно спрятан. Сердце у Тибо колотилось так, что едва не выпрыгивало из груди, а его смуглое лицо приобрело пепельный оттенок.
— Я верну его тебе в обмен на город! — совершенно спокойно произнес Саладин. — Можешь его забрать и уйти куда тебе будет угодно со всеми теми, кто пойдет с тобой. И не бойся, я позабочусь о твоей жене и детях, они в полной безопасности будут доставлены к родным.
Но Балиан, дрожа всем телом от жестокой муки, уже встал. Взгляд его темных глаз, мерцающих от слез, был твердым и решительным, как и его голос.
— О тебе говорят, что ты — человек верующий, что ты боишься своего Бога и соизмеряешь с ним свои мысли и действия. Я не буду вступать с тобой в сделку. Мне слишком больно видеть у тебя в руках Святой Крест. Если у тебя благородная душа, как утверждают некоторые, ты не сделаешь его предметом мучительного для меня торга...
Саладин хотел ответить, но тут вмешался Тибо:
— Дайте мне одну минуту, мессир Балиан...
Ему позволили подойти к большому золотому кресту, украшенному камнями. Он снова опустился на колени, потом, внимательно рассмотрев крест, поднялся:
— Успокойтесь, Балиан д'Ибелин. Вам не придется класть на чаши весов вашу веру и вашу честь. Это — не Истинный Крест!
Саладин тотчас отозвался:
— Тебе, неверный, наглости не занимать! Как ты смеешь обвинять меня во лжи?
— Возможно, ты и сам был обманут... одним из твоих эмиров, желавшим тебе угодить.
— Никто не посмел бы это сделать. А ты-то с чего говоришь подобные глупости?
— По той простой причине, что я хорошо знаю, как выглядит Истинный Крест. Не один год, с тех пор как вошел в тот возраст, когда смог взять в руки меч и копье, следовал я за ним вместе с королем Бодуэном — Крест всегда несли впереди короля, когда королевству угрожала опасность, и побежденным он оказался лишь в тот день, когда Креста не было рядом! А после его смерти я видел Крест еще ближе, потому что мне было поручено его охранять...
— И что же?
— Ювелиры Дамаска не зря славятся своим искусством, и они сделали прекрасную вещь. Из чистейшего золота. С великолепными камнями и жемчугом. Вот только золото это слишком новое, слишком гладкое: золото Истинного Креста было слегка помятым и поцарапанным. Кроме того, выступ, сделанный для того, чтобы его можно было нести, украшен тремя рубинами и тремя темно-золотыми топазами, а здесь я вижу только рубины. И что же из этого следует?
— Что ты хитер, рыцарь. Я не впервые в этом убеждаюсь, но я полагаюсь на твою честность. Готов ли ты поклясться своей честью и спасением своей души, что говоришь правду?
Глядя султану в глаза и положа на сердце руку в стальной рукавице, Тибо ответил:
— Клянусь спасением моей души, честью и верой, что это другой крест — не тот, у подножия которого я так долго сражался!
Стесненная грудь Балиана расправилась, он глубоко и облегченно вздохнул, когда Саладин жестом приказал унести крест. То, что он сейчас услышал, и та суровая непреклонность, которую проявил Балиан, заставили султана надолго умолкнуть, и никто не решался прервать молчания. В конце концов он решил позволить христианам Иерусалима откупиться: жизнь каждого из мужчин он оценил в десять золотых византиев, за женщин хотел получить по пять византиев, за детей — по одному.
— Конечно, многие смогут заплатить, — ответил Балиан, — но не все. В городе есть немало бедняков, которые неспособны собрать такую сумму. В том числе — женщины и дети, у которых ничего не осталось, потому что вы убили или забрали в плен их защитников.
— Хорошо. В таком случае городу придется уплатить сто тысяч византиев выкупа за двадцать тысяч этих несчастных... И я не уступлю.
Больше ничего от него добиться не удалось, и Балиан, довольный тем, что хотя бы кого-то может спасти, уже собирался возвращаться в Иерусалим, когда султан попросил его немного задержаться: он хотел несколько минут поговорить с его спутником. Балиан, пожав плечами, согласился и, отказавшись от предложенным ему напитков, предпочел ожидать снаружи.
— Ты по-прежнему утверждаешь, будто готов отдать мне Печать? — спросил Саладин. — Ты ведь не ходил за ней после того, как покинул Тивериаду.
— Откуда тебе это известно?
— За тобой и твоим другом следили. Я приказал не слишком вас охранять, чтобы у вас появилось искушение сбежать.
— Эта вещь утратила для меня всякую ценность с тех пор, как оказалось, что в обмен на нее я не могу получить свободы для Иерусалима.
— Как знать...
— Не пытайся меня обмануть, великий султан! Ты слишком давно хочешь заполучить Святой город, чтобы теперь от него отказываться. Я прав?
— Ты прав. И все же мне больно думать, что только из-за твоего упрямства я не могу надеть себе на палец Печать Пророка — благословенно будь его имя до конца времен!
— А мне еще больнее видеть, как рушится под твоими ударами самое прекрасное на земле королевство, служению которому я посвятил всю свою жизнь, и это — моя родина. Тебе трудно меня понять, потому что ты — курд. Подумай об этом, и ты избавишься от сожалений об утрате той крохотной частицы власти, о какой еще продолжал мечтать. Ты — император, и тебе незачем становиться Папой!
