3. Мягкий снег на нижних подступах к леднику опять-таки снизил нашу скорость.
Мы упорно боролись с этими досадными обстоятельствами и превозмогли их, но это сказалось на уменьшении нашего продовольственного запаса.
Каждая мелочь нашего продовольственного обеспечения, одежда и склады, сооруженные на внутреннем ледниковом щите, а также на протяжении всего этого долгого 700-мильного пути к полюсу и назад, были продуманы в совершенстве. Передовой отряд вернулся бы в прекрасной форме и с излишками продовольствия, если бы, к нашему удивлению, не вышел из строя человек, гибели которого мы могли ожидать менее всего. Ведь Эдгар Эванс считался самым крепким из нас.
По глетчеру Бирдмора в хорошую погоду двигаться нетрудно, но по пути назад у нас не было ни одного по-настоящему хорошего дня; этот факт, в соединении с болезнью товарища, неимоверно усложнил наше и без того трудное положение.
Как я уже говорил в другом месте, мы попали в район ужасно разбитого, испещренного трещинами льда, и Эдгар Эванс получил сотрясение мозга. Он умер своей смертью, но оставил наш отряд в расстройстве, а осень наступила неожиданно быстро.
Однако все перечисленные факты были бы ничем по сравнению с тем сюрпризом, который ждал нас на шельфовом леднике. Я настаиваю на том, что меры, принятые нами для возвращения, были вполне достаточными и что никто не мог ожидать такой температуры и такого состояния поверхности, какие встретились нам в это время года. На Полярном плато, на южной широте 85°–86°, мы имели -29°, -34°. На барьере, на широте 82°, на тысячу футов ниже, у нас было довольно регулярно днем -34°, ночью -44°, при постоянном встречном ветре во время наших дневных переходов.
Эти обстоятельства возникли совершенно неожиданно, и наша катастрофа объясняется внезапным наступлением суровой погоды, которое, казалось бы, не имеет никакого разумного объяснения. Я не думаю, что кому-либо где-либо приходилось переживать такой месяц, который пережили мы. А мы все же справились бы, невзирая на погоду, если бы не болезнь второго нашего товарища, ротмистра Отса, и не нехватка топлива на наших складах, чего я не могу понять. И, наконец, если бы не буря, которая налетела на нас в одиннадцати милях от склада, где мы собирались забрать свои запасы. Действительно, вряд ли можно было ожидать, чтобы еще больше не везло. Это был последний удар.
Мы прибыли на одиннадцатую милю от нашего старого „Однотонного“ лагеря с топливом на одну последнюю еду и с запасом еды на два дня. В течение четырех суток мы не могли оставить палатки — буря выла вокруг нас. Мы ослабли, писать трудно, но лично я не жалею, что решился на это путешествие; оно доказало, что англичане могут переносить невзгоды, помогать друг другу и встречать смерть с таким же величественным мужеством, как когда-то. Мы шли на риск, мы знали, что идем на риск; обстоятельства были против нас, и поэтому у нас нет причин жаловаться. Мы решили до конца делать то, что в наших силах. Но если мы захотели отдать свои жизни за это дело во имя чести своей родины, то я взываю ко всем землякам с просьбой позаботиться о том, чтобы наши близкие были достойно обеспечены. Если бы мы остались в живых, то какую бы я поведал повесть о твёрдости, выносливости и отваге своих товарищей! Мои неровные строки и наши мёртвые тела должны поведать эту повесть.
Я уверен, да, уверен, что наша великая и богатая страна позаботится о том, чтобы наши близкие были должным образом обеспечены. Р. Скотт».
Когда работа над посланием была завершена, Скотт вытер набежавшие на глаза слезы и несколько минут лежал в полном изнеможении, как после непосильного труда, бездумно глядя в едва очерченный просвет между створками палатки.
— Смею предположить, сэр, что вы закончили свое послание, — осмелился взорвать его молчание доктор Уилсон.
— Вы правы, доктор, этот скорбный труд действительно завершен, — подтвердил Скотт, натужно покряхтев перед этим. — Если позволите, джентльмены, я прочту его, рассчитывая при этом не только на вашу благосклонность, но и на критический взгляд со стороны. Сразу же предупреждаю, что в письмах вашим родным, а также в письмах нескольким высокопоставленным флотским и государственным чиновникам я самым доброжелательным образом отозвался о каждом из членов своей экспедиции к полюсу, в том числе и о вас, джентльмены. Однако, с вашего позволения, зачитывать их не стану.
— По вполне понятным причинам, — согласился с ним лейтенант.
«Послание к общественности» они с доктором выслушали в глубочайшем молчании. Они понимали, что в сознании каждого, кто получит возможность ознакомиться с этими строчками, «послание капитана Скотта» будет представать и как отчет экспедиции, и как коллективное предсмертное письмо, и конечно же как их гражданское завещание. Понадобилось несколько минут буранного воя за стенками палатки, чтобы Уилсон обронил:
— Все основательно, сэр. А главное, правдиво. Вряд ли мне удалось бы сочинить нечто подобное, да к тому же в этой саванной палатке.
— Со страниц вашего отчета мы предстаем так же достойно, как и в реальной жизни, действуя в составе вашей полярной экспедиции, — подытожил обсуждение лейтенант Бауэрс.
Остаток этого, как и два последующих дня, они провели во сне или в полудремном молчании. Последние сухарные крохи были съедены, ни грамма топлива для примусов, на которых можно было бы вскипятить чай, а точнее, просто растопить снег, не осталось. Их ослабевшие тела сокрушительно подтачивал голод и неотвратимо убивали гангрена и цинга. Последние таблетки опиума в какой-то степени уменьшали мучительное восприятие боли, но и они уже теряли свою власть над их разумом и психикой.
В течение почти шести суток Скотт не притрагивался к своему дневнику, но сегодня, понимая, что эта запись будет последней, все же достал его из сумки. Понимая, что не в состоянии излагать свои мысли, он отложил тетрадку и с трудом, на четвереньках выбрался из палатки.
«Последний „выход в свет“, чтобы хоть немного прийти в себя, и последняя запись в дневнике — вот то, что ты должен совершить в свой последний, предсмертный день, капитан Скотт», — сказал он себе, упираясь руками в санную поклажу и с огромным трудом приподнимаясь.
Метель постепенно утихала, и на горизонте вырисовывалось нечто похожее на полукруг расплавленного льдами солнца. При такой погоде уже вполне можно было бы сворачивать лагерь и продвигаться дальше на север, к базовому лагерю. Но ни один из них, заложников буйства этой полярной стихии, уже не способен был преодолеть даже полумили.
— Но ведь поздно же! — с отчаянием проговорил начальник экспедиции, обращаясь к холодному бесстрастному светилу и пытаясь потрясать слабеющими непослушными руками. — Да-да, теперь уже слишком поздно! А ведь мы так ждали тебя, — бормотал он, уже теряя сознание и не замечая, что выбравшийся вслед за ним лейтенант Бауэрс из последних сил пытается теперь затащить его назад, в палатку. — Слишком поздно…
