А вот здесь должны быть, должны… Он закрыл глаза, чтобы не мешали рукам; только пальцы могут найти свои отпечатки. Кто бы мог подумать, что эта случайность, когда он влез пятерней в свежевыкрашенную поверхность под остерегающе грозные крики отца, помогает ему сейчас найти себя, доказать, что это его комната и он здесь раньше жил. Вот тут, рядом с ним, стояла мама и вытирала тряпкой ему пальцы. А отец, ворча, что сын испортил его малярскую работу, поливал на тряпку олифу, чтоб лучше оттиралась краска. Как хорошо, что дверь с тех пор не перекрашивали. Вот они, вмятины. Обнимал дверь с закрытыми глазами. Он был сейчас одновременно и маленьким и большим, как матрешка, вмещая разного себя в одну память.
А с той стороны двери должен быть гвоздик, на который мама, уходя на работу, вывешивала для него свои просьбы или информацию, что есть в холодильнике или какую книгу, телепередачу интересно посмотреть. В детстве он видел белый тетрадный лист, и ему было весело и уютно с ним. Он старался прочитать ровный крупный почерк, не вставая с кровати, или хотя бы угадать, что там написано. Ему вдруг до судорог захотелось потрогать этот гвоздь и ощутить боль от его острия…
Рука Алексея решительно дернулась и остановилась: на той стороне, как детская хлопушка, неожиданно раздался щелчок замка. Будто незнакомый человек в черных очках ударил по нервам в самый подходящий момент. Пошутил ли он, или сам испугался, или издевался? Дверь захлопнулась. Алексей понял - чтобы пройти на ту сторону своей жизни, надо возненавидеть этот замок и того, кто над ним властвует. Пальцы, которые недавно прикасались к детству, сжались в кулак.
Алексей прислонился к прохладной двери, прислушиваясь к толчкам крови, которые нарастали, как звон раскачивающегося колокола.
“Высажу эту дверь к чертовой матери”,- успел подумать он, оглушенный собственной яростью, и вдруг услышал ошеломляющие в своей простоте и страшные по смыслу слова, сказанные матерью спокойным и жутким голосом:
– Убей его.
Она стояла рядом и завороженно смотрела на сжатые кулаки сына, готовые к решительным действиям. Алексей даже испугался.
– Что за страшные слова, мама?
– Этот человек страшный. Я ненавижу и боюсь его.
– Расскажи мне, кто он?
– Ничего не знаю, сынок. Он убил твоего отца…- Мать замолчала, отвернулась от сына, бормоча: - Потом, все потом… Уйдем отсюда, он все слышит, он все видит. Черный, страшный человек, уйдем…
Она схватила Алексея за рукав и с неожиданной для нее силой потащила его от двери.
– Ты же сказала, он ничего не видит и не слышит. Он же глухой, слепой, как же… можно…
– Замолчи! - вдруг истерично закричала мать.- Он ничего не хочет видеть. Убей гада ползучего! - Рыдания прервали эту безумную речь.
– Мамочка, ты же благоразумная, образованная. Пойдем в комнату отца. Я там буду жить. И успокойся. И никого убивать не надо. Завтра разберемся.
– Не надо разбираться. Умоляю тебя, убей, и все… Я боюсь за тебя. Нет. Пусть живет, пусть приходит ночью и уходит утром. Пусть ты ничего не будешь знать о нем. Мне так спокойнее. Пойдем, ты прав, я потеряла разум…
Вот так закончился его первый день дома. Необычный тревожный день. Он почувствовал, как его приход взламывал уже сложившуюся чужую, незнакомую, непонятную систему жизни.
* * *
Старая продавленная раскладушка жалобно стонала под ним, как покорно издыхающее животное. Алексей не мог заснуть. Радость возвращения в родной дом сменилась горечью жалости, обиды и мрачной тайны. И еще он чувствовал враждебность кабинета, где он лежал. Отсюда всего месяц назад ушел его признанный хозяин. Вещи, мебель, человек привыкли друг к другу. И хоть Алексей был плоть от плоти, родная кровь, все равно он чувствовал себя чужаком, который не знает, где что лежит, когда здесь царило веселье и по какому поводу, когда бурлила работа и какая. Он не мог ощутить ритма жизни этой комнаты. Но он предугадал разорение этого мирка. Кто-то чужой уже здесь был и разрушил порядок. Оттого его боялись.
Вдруг он тоже пришел убивать память о человеке, о его работе, о его жизни?
Алексей закрыл глаза, чтобы не мешали его беседе с кабинетом отца. Но быстро открыл веки - ему показалось, что кто-то пристально его разглядывает. Ничего вокруг не изменилось.
Мрачноватой глыбой нависал огромный двухтумбовый стол.
Он закрывал почти все пространство и выглядел предводителем наступающих сил. На нем стояла фотография отца, перевязанная траурной лентой, несколько книг и перекидной календарь, застывший месяц назад на дате смерти хозяина и свято хранивший память о нем. Но всего этого Алексей сейчас не видел, все скрылось от него в темноте ночи.
“Кто же меня разглядывал?” - подумал Алексей, и, будто ожидая его вопроса, за окном что-то бесшумно передвинулось, дунуло, освобожденная от туч выпуклая полная луна повисла над крышей соседнего дома, освещая и стол, и книги, и фотографию, и Алексея холодным брезгливым взглядом.
“Неужели она заодно с этим столом, с этими стенами, которые наблюдают за мной?” - подумал Алексей.
– Нервы,- сказал он. Встал, не обращая внимания на болезненные скрипы раскладушки, и зажег настольную лампу, вытеснившую из комнаты тусклый недобрый свет луны.
– Нервы…- Алексей крепко, с остервенением растер ладонями лицо.
“Что произошло с отцом в мое отсутствие? Чем он занимался? Он всегда был правильным, педантичным человеком. Зачем он поселил в моей комнате это чудовище? Только ли обида? Нет, ответ рядом. Может, он хотел оставить мне на “воспитание” этого человека? Но какой я воспитатель? А может… Может, здесь где-то он оставил мне дело, которым занимался?” Алексей встал.
“А мама? Она, судя по всему, была против. Она боится и всегда боялась всех дел отца. Как же я забыл! Ведь она его ревновала. Может, здесь кроется ее неприязнь? Она высказывала ему по ночам свои обиды. Она уже несколько лет не была в кино, в театре. Они никогда не ходили в гости или просто погулять по улицам. А он работал, всегда находил что-то, что его захватывало. Ходил в домашних тапочках, в небрежно застегнутой рубахе. Вечно с папиросой в руках, из которой сыплется пепел куда попало. На стол, на его деловые бумаги, черновики”. Алексей подошел к столу. Стол был идеально, можно сказать, стерильно чистым. Пепельница исчезла. Никаких крошек пепла или табака… Мама убрала все, стерла ненавистные ей следы, которые всегда мешали ей почувствовать себя счастливой.
“Может, она убрала здесь не только пепельницу? Может, она произвела ревизию его дел? Я что-то почувствовал, как только зашел сюда”.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
