— О том, что ты прогнивший мерзавец.
— О том, что они тебя задели, маленькая эйки. — Он уткнулся в мои волосы, заставляя шокировано замереть. Чертов Блэквуд вел себя странно и до крайней степени непозволительно. — Твое безразличие — игра, ложь.
— У тебя паранойя, Блэквуд. Советую взглянуть на ситуацию здраво. И убраться отсюда, пока…
— Пока? Ну, давай. Пока что? — Я молчала, зная, что все сказанное мной будет пустой бравадой, ложью. И он тоже это знал. — Пока не вернется твой любовник? Владыка. Райт. Как ты его называешь, когда он внутри тебя? — Я задохнулась от такой наглости. — Тебе нравиться это? То, что он делает с тобой, девочка Шерри? Потому ты так бежала к нему навстречу, переполненная радостью от предстоящего уединения. Он удовлетворил твое желание, которое ждало своего часа столько одиноких дней и ночей?
Я рванулась. Безрезультатно. Он удерживал меня крепко, не давая даже просто шевелиться. А может это просто я была слишком слаба от странной смеси страха и какой-то дикой потребности, которая была резко против отдаления от мужчины.
— Ты тосковала по нему внутри тебя? Мечтала об этом по ночам? Той ночью ты тоже думала о нем? — Гнев, ярость и дикая похоть этого мужчины взывали ко мне. Требовали моего подчинения, моего смирения, моего желания.
Той ночью. Почему-то у меня не было сомнений по поводу того, о какой ночи он говорит.
Мой браслет затерялся в темноте подземного лабиринта. Он ведь был там в тот раз…
— Ну так что? Он тебя удовлетворяет, Шерри? Или он старается непозволительно плохо, оставляя тебя одну? Потому твое тело так реагирует на меня? — Я, кажется, вздрогнула от этих его слов. И это мимолетное движение с моей стороны заставило его тихо утробно зарычать. — Чертовски подходящий момент для твоей мести. Если ты желаешь моей смерти, то тебе лучше воспользоваться этим шансом сейчас. Кричи. Зови Его. Умоляй прийти и спасти тебя. Потому что я солгал.
— Не-неужели… — выдыхаю я бессильно, пытаясь разобрать смысл его слов.
— Да. Точно. Я пришел сюда не для того, чтобы вернуть гребаный браслет. — Это было очевидно, и все же все во мне сжалось в предчувствии его слов. — Я шел сюда чертовски долго. И все это должно закончиться сейчас. Ну так кричи, эйки. Кричи, иначе может стать поздно. Потому что если ты этого не сделаешь, я трахну тебя так, как давно об этом мечтал.
Блэквуд серьезно сказал это? Он действительно это произнес? Так отчетливо, что до меня почти сразу дошло. Он отлично объяснил свое желание этим словом. Свое отчаянье, свою жажду, свою нужду. Ему нужно было слияние двух тел, неистовое движение без всяких прелюдий. Ему нужна была эта яростная борьба, этот разрывающий на части экстаз, сводящая с ума эйфория.
Почему-то, стоило ему все это произнести, так резко, отчетливо и грубо, как мое тело пропело «наконец-то», начиная плавиться, словно приходя в восторг от смысла его слов. Оно было готово принять его. Оно было готово простить ему все. Отдать все за движения восхитительного, твердого, горячего тела глубоко внутри себя. Оно готово было кричать о помощи. Вот только эти слова бы предназначались чертовому Блэквуду. И они бы не содержали в себе намек на его отдаление от меня.
Эта мысль теперь была смерти подобна.
Мужчина ждал. Поразительно, он действительно ждал моих криков. Он действительно ждал, когда тишину, прерываемую лишь нашим громким дыханием, пронзят роковые слова, которые станут эпилогом его жизни.
Он ждал смерти.
Он давал мне шанс. И я умоляла себя воспользоваться им. Потому что этот шанс был последним. Потому что больше такого не будет. Потому что больше мне не понадобятся такие шансы.
— Черт возьми, женщина. Я недостаточно ясно выразился?
Он выразился слишком ясно. И мое молчание (увы) не означало сомнение. Возможно, я прокляну себя завтра. А пока я слишком устала. Ото всего.
Я нуждалась в забытье. Я хотела забыть обо всем хотя бы на то время, пока он будет со мной. Я желала забвения. Я мечтала о той надежности и силе, которая будет чувствоваться в каждом его движении. А еще я наконец смогла себе признаться, что еще ни разу в жизни так дико не хотела мужчину. Моя жизнь была слишком коротка, чтобы упускать подобную возможность и тратить время на сожаление.
К тому же, уже через секунду, когда он, наконец, верно истолковал мое молчание, я поняла, что сожалению не будет места. Не будет места ничему кроме дикого огня этой ночью.
Глава 34
Желание испепеляет. Удовольствие превращает в животное. Страсть уничтожает все барьеры. Разума. Доводов. Обстоятельств.
Неважно ничего кроме желания. Есть лишь оно, господствующее в сумраке этой комнаты.
Я — агония. Я — экстаз. Я — его мир, полный чувственных удовольствий. Он дышит и живет мной. А я жива его великолепными движениями, которыми он пронзает мое человеческое хрупкое тело. Он огромный внутри меня, разрывает, заполняет полностью, отчего удовольствие граничит с болью. Боль, она лишь искра, боль — просто еще одна яркая краска, пролитая на полотно моей жизни, которое и без того заполнено всеми оттенками радуги.
Я — боль и наслаждение одновременно.
Я чувствую его прикосновения. Грубые в самом начале, пропитанные нетерпением и открытой жаждой. Я не могу его винить в страсти к себе. Это лишь льстит, это заставляет мою душу трепетать. Я поставила на колени Его.
Он грубо срывает с меня ненавистную одежду красного цвета. Все, что может касаться меня — он. И он говорит мне об этом.
В итоге на мне не остается ничего, что говорило бы о том, что я принадлежу другому мужчине. Даже украшений. Я требую от него того же. Я касаюсь его руками, пытаясь стянуть рубашку. Тороплю его, не произнося при этом ни слова.
Поразительно, как быстро все неважные вещи стали настолько важными. Мне кажется, что я сгорю изнутри, если он немедленно не сделает хоть что-нибудь. Он должен помочь мне.
Я ненавижу секунды, которые не наполнены его присутствием. Ненавижу то «настоящее», когда он срывает с себя одежду, не имея возможности касаться меня. Я сгораю, ожидая его на своей кровати. Я смотрю на него, могущественного, готового, такого большого и будоражаще незнакомого. Никакого терпения, никакого прежнего беззаботного веселья, свойственного Блэквуду-человеку.
Он — вожделение. Он — мое желание. И я хочу его.
И я теперь не сдерживаю себя, потому прямо говорю ему это.
— Мое имя. — Его рычание говорит о том неистовом огне нетерпения, который бушует в нем.
Он надо мной и в то же время так далеко. Он не прикасается ко мне, убивая меня своей отстраненностью. Мое спасение заключено в одном слове. Его имя — заклинание, которое доступно лишь мне.
