ПРОРАБ в верхнем шурфе поднимает кайло и осматривает На борту — дымящаяся огромная папироса из целой осьмушки махорки
ПРОРАБ. Можешь получить премию — за бережное обращение с инструментом.
БЛАТАРЬ. Так уж сразу и премию. Закурим, Петр Христофорович.
ПРОРАБ. Ты же куришь.
БЛАТАРЬ. Так это — махорка пролетарская, а у вас «Беломор».
ПРОРАБ (достает пачку и садится на борт забоя). Как тебе не стыдно, Генка, бездельничать. Такой здоровый парень — «лоб», как у вас говорят.
БЛАТАРЬ. Я эти кубики, кубометры эти, в буру выиграл и могу припухать до Рождества. Имею полное право.
ПРОРАБ. В буру… У кого?
БЛАТАРЬ. У сотского.
ПРОРАБ. А десятник мне говорил, что и в руки не берет этих…
БЛАТАРЬ. Стирок?
ПРОРАБ. Вот-вот. Карт. То-то я смотрю, у моей жены томик Виктора Гюго исчез бесследно. Тайга. Кому нужен здесь Виктор Гюго? Кому полезен? А книга на хорошей бумаге, толстой, блестящей.
БЛАТАРЬ. На такой бумаге стирки когда мостырят, карты когда делают, листочки склеивать не надо. А если из газетной, то надо склеивать — лишняя работа.
ПРОРАБ. Понимаю и на будущее учту. Только у меня ведь тоже — отчеты, замеры. Тут недостаточно из Виктора Гюго колоду этих… стирок сделать. А, как ты думаешь?
БЛАТАРЬ. Наверно, недостаточно.
ПРОРАБ. Как я буду списывать, какие наряды утверждать?
БЛАТАРЬ. А на оползень, Петр Христофорович. Оползни, и все начинай сначала. Сотский хоть и фраер, но битый и понимает жизнь. Да и вам перед начальством не захочется отвечать: еще с работы, пожалуй, снимут. Эх, Петр Христофорович, без туфты и аммонала…
ПРОРАБ. Не было бы Беломорского канала. Это верно, только ведь чтобы на оползень списывать, надо кое-что сделать, самую малость хотя бы. Очертить хоть шурфы.
БЛАТАРЬ. Об этом можно будет потолковать, Петр Христофорович.
ПРОРАБ. А неужели тебе не надоест целый день лежать тут?
БЛАТАРЬ. Мы романы тискаем. «Князь Вяземский», «Шайка червонных валетов». Не интересуетесь, Петр Христофорович?
ПРОРАБ. Нет, не интересуюсь. К совести твоей я, Генка, не обращаюсь.
БЛАТАРЬ. И правильно делаете. На месте совести у нас рог вырос.
ПРОРАБ. Я просто удивляюсь — ведь за целый день… просто от скуки. Если бы я работал в твоем шурфе… (Берет кайло и начинает работать.)
Гора у шурфа быстро растет
Вот — за какую-нибудь минуту.
БЛАТАРЬ. У вас — талант, призвание к этой работе.
ПРОРАБ. Призвание не призвание, а работать физически я могу. Только на кой черт мне это надо…
БЛАТАРЬ. Вот и я так же думаю, Петр Христофорович. На кой черт мне это надо.
ПРОРАБ. За такую работу я тебе дам штрафное блюдо.
БЛАТАРЬ. Ты мне дай хоть полблюда, только чтобы блюдо было с конное ведро.
ПРОРАБ переходит в следующий забой, где на борту неподвижно лежит второй блатарь В забое такая же зеркальная чистота
ПРОРАБ. А у тебя как, Снегирев?
ВТОРОЙ БЛАТАРЬ. Замер покажет.
ПРОРАБ. Получишь штрафную пайку.
ВТОРОЙ БЛАТАРЬ. Эх, гражданин начальник. Есть такой закон таежный: в лагере убивает большая пайка, а не маленькая.
ПРОРАБ. Действительно, без оползня не обойтись. (Переходит в следующий забой, где работает врач.) Ну, как ты себя чувствуешь? После больничного халата?
ВРАЧ. Я, гражданин начальник, могу работать на всякой работе. Могу быть даже прорабом разведки.
ПРОРАБ. Помолчи лучше. Какая у тебя статья?
ВРАЧ. Вы про статью спрашиваете меня не первый раз.
ПРОРАБ. Не твое дело, отвечай, как положено отвечать начальнику.
ВРАЧ. Пятьдесят восьмая, гражданин начальник.
ПРОРАБ. А подробнее?
ВРАЧ. Литерная, гражданин начальник, «пэша».
ПРОРАБ. Ты «литерка», значит?
ВРАЧ. «Литерка», гражданин начальник.
ПРОРАБ. Это плохо.
ВРАЧ. Плохо, гражданин начальник.
ПРОРАБ. А скажи мне — почему мне лицо твое так знакомо? Мы уже встречались где-то?
ВРАЧ. Нет, гражданин начальник, это ошибка. У меня самое обыкновенное лицо. Меня разные люди часто принимают за своего знакомого. А припомнят получше — никакой я им не знакомый.
ПРОРАБ. Нет, у меня хорошая память на лица А в дорожной столовой, во время убийства в прошлом году, не ты был? Помощь раненому оказывал.
БЛАТАРЬ. Уличают тебя, лепила?
ВРАЧ. Право, вы ошибаетесь, гражданин начальник. Такие убийства там каждый день.
ПРОРАБ. Ну, вот — честно работай, трудись, перевыполняй норму, и я тебя снова поставлю врачом.
ВРАЧ. Спасибо, гражданин начальник.
Входит десятник
ПРОРАБ. А, господин сотский. Я получил сведения, что вы опять кубики в буру проиграли.
ДЕСЯТНИК. Врут, Петр Христофорович, брешут, я к вам вот зачем — там, в дальних шурфах, после вчерашнего дождя борта осыпались и все заплыло. Оползень… Надо бы актик.
ПРОРАБ. Вчера и дождя-то не было.
ДЕСЯТНИК. Или позавчера, что ли, шел.
ПРОРАБ. И позавчера не шел. Посмотрим сейчас твой оползень, и если верно — вот эти шурфы (показывает) под акт прихватишь тоже.
ДЕСЯТНИК. Ну, ясное дело!
Бьют в рельс.
ПРОРАБ (смотрит на ручные часы). Кто это в рельс ударил, сотский?
ДЕСЯТНИК. Анна Ивановна, наверное.
Входит АннаИвановна.
ПРОРАБ. Зачем ты бьешь в колокола? Ты еще не на материке.
АННА ИВАНОВНА. Обед ведь…
ПРОРАБ. Нет, кроме шуток, не смущай работяг. У нас ни звонков, ни часов нет, работаем по солнцу
АННА ИВАНОВНА. Мне надо поговорить с тобой.
ПРОРАБ. Сотский, отойди Отпусти работяг на обед, раз ударили в рельс.
Работяги и десятник уходят
АННА ИВАНОВНА. Зачем ты снял на общие работы нашего доктора? Ведь он-то никакого отношения к тому разговору, о котором тебе Фома докладывал, о колымских порядках, не имеет. Ты разобрался бы получше.
ПРОРАБ. Тут, Аня, есть тысячи причин. Первая — доктор спецуказанец, «литерка». На него из самой Москвы бумажка есть, чтобы использовать только на тяжелых физических работах в условиях Крайне! о Севера. Значит, я, разрешая ему работать по специальности, нарушаю не только приказ, но и высшую государственную политическую линию Это — раз.
АННА ИВАНОВНА. Но ведь его прислали для работы врачом.
ПРОРАБ. Кто-нибудь по блату устроил Я, правда, знаю, что такие случаи в отношении пятьдесят восьмой статьи бывают, но все-таки надо держать ухо востро, и ты мне не порть политику.
АННА ИВАНОВНА Понимаю.
ПРОРАБ. Нет, ты еще не понимаешь. Вторая причина: настоящий начальник должен всех своих помощников из заключенных иметь по два — не по одному, а по два, поняла?
АННА ИВАНОВНА. Нет
ПРОРАБ. Два повара, два бухгалтера, два врача, два десятника, два дневальных. Один работает, а другой — на общих, в забое вкалывает, поняла?
АННА ИВАНОВНА Нет.
ПРОРАБ. Тот, кто работает «придурком», — вкалывает изо всех сил, чтобы удержаться на должности. Работал «придурком» — уцелел. На все подлости пойдет, только чтобы жить и работать на этой легкой работе. Почему у меня осведомительское дело поставлено всегда отлично? Потому что всех «придурков» — по два, по два. Никто не чувствует себя незаменимым. Чуть оплошал — на общие, на общие…
АННА ИВАНОВНА. Ты не такой… Ты умнее, чем я думала.
ПРОРАБ. И это еще не все. Второй — тот, что на общих работах, — выбивается из сил, чтобы опять попасть в «придурки». Перевыполняет норму. Поняла? Работяги сообщают мне еще больше, чем «придурки», и производство выигрывает! Закон! Порядок! Кто лучший прораб в Дальстрое? Петр Христофорович Кузнецов — прораб-психолог.
АННА ИВАНОВНА. Знаток человеческой души, любитель Джека Лондона.
ПРОРАБ. Джек Лондон — это вчерашняя романтика. Чужая романтика, Аня. А то, что я тебе говорю, — жизнь.
АННА ИВАНОВНА. Ты знаешь, ведь у меня не все в порядке по женским. А этот Фома Троицкий, которого ты поставил врачом, — ведь он травматические болезни называет драматическими болезнями.
ПРОРАБ. Неплохо. Он просто философ, наш Фома. Нет, Аня, чтобы ты не думала, что я зверь какой-нибудь, я поставлю этого доктора опять врачом. Так лучше. Если мне когда-нибудь скажут — у вас в штате обслуги фашист, — я докажу, что этот фашист больше работал на общих с кайлом и лопатой, чем со скальпелем и шпателем, больше пахал, одним словом. Поняла?
АННА ИВАНОВНА. Ты вполне можешь быть начальником управления.
Возвращаются с обеда работяги и десятник
ПРОРАБ. Господ уркачей поставь на другую работу, сотский, а доктор пусть добивает норму. Пойдем, я покажу, где их поставить.
Уходят десятник, блатари
Ну, вот, Платонов, завтра твоя каторга кончится. Отработаешь до вечера, а завтра можешь выходить на старую работу. Только приемо-сдаточный акт с Фомою составьте.
