по ее словам, утром капусту квашеную и огурцы продала, домой вернулась, а после обеда снова взяла товар и пошла на рынок — пока есть покупатели и спрос.
Далее он рассказал, как вместе со старухой они искали девочку везде, где только можно, — на улицах, у соседей, на причале, на опустевшей уже рыночной площади, возле гостиницы, даже в кабинах дальнобойщиков. Потом кинулись на пляж, потом на мотоцикле поехали к Л инку, потом вместе с ним обшарили берег пруда, искали в церкви — та, как обычно, была открыта даже ночью. Потом перепуганная бабка побежала в Рыбачий, где жила мать Крикунцовой. А Катюшин вернулся в опорный пункт и сразу же позвонил дежурному в отдел, вызывая подмогу. В то, что Крикунцова удрала от бабки к матери-пьянице, он верил слабо.
— Клим, мы все осмотрели, никого, — повторил Чайкин, садясь на перевернутую лодку. — Ну, теперь куда? Командуй. Эй, начальник, ты где?
Катюшин вынырнул из тумана, как гном. Командовать ими он уже и не пытался.
— Мне кажется, надо лес прочесать. Рощу за церковью, где старая береза, — неуверенно предложила Катя. — Крикунцова это место вроде тоже посещала. Но нам одним это не под силу, надо ждать, когда патрульные подъедут.
— И когда туман разойдется хоть немного. Ни зги не видно. — Кравченко сел на лодку рядом с Чайкиным, достал сигареты. Они закурили. — А пока…
Слышь, лейтенант. Там, наверное, старуха уже вернулась. Надо бы с ней потолковать.
— Я говорил, спрашивал, ничего она не знает, плачет, — глухо буркнул Катюшин.
— Давайте все же вернемся к Крикунцовым, — предложила и Катя, переглянувшись с Драгоценным В.А. — А вдруг девочка уже дома? Клим, а раньше такого не было? Она не убегала из дома?
— Я не знаю, — Катюшин не поднимал глаз, — она ж больная, психическая. Бабка мне вроде не жаловалась, не заявляла.
— Не заявляла! — Кравченко хмыкнул. — Да она и не смотрит за ней ни фига! Девка шляется целыми днями где хочет. Чуть ли не побирается. Пошли в поселок, там решим, куда дальше — в лес ли, в поле.
Дом Крикунцовых оказался самым крайним на улице Красногвардейской. Возле дома в тумане уже маячил милицейский «газик». Калитка была распахнута настежь. Во дворе — туманная мгла. Где-то в глубине двора сердито гоготали гуси, запертые, наверное, в сарае. Но в тумане не видно было сарая, не видно дома — лишь только штакетник забора в двух шагах впереди, низкое крыльцо, куст смородины возле него с крупными, розовыми, еще недозрелыми ягодами.
Катя, стоя на дорожке перед крыльцом, поразилась, как ярки и заметны детали, когда главное скрыто от вашего взора. Дом, огород, двор — ничего этого сейчас как бы нет. А есть старая ржавая лейка на ступеньках, изумрудные сырые пятна плесени на облупившейся штукатурке, мокрый от осевшей влаги клеенчатый рыбацкий фартук, в спешке брошенный на шаткие перила.
Из тумана слышались голоса — женские, кто-то горестно рыдал, и его успокаивали, уговаривали. Потом молодые бравые осипшие мужские голоса окликнули Катюшина. Милиционеры, приехавшие на «газике», тоже были где-то во дворе. Наверняка рядом с безутешной старухой Крикунцовой и ее соседками. Из тумана со стороны дома возник Чайкин. Катя чувствовала: надо что-то ему сказать. Но подходящих слов не находилось. Их словно бы тоже украл туман. Даже не хотелось спрашивать о том, как Чайкину живется у участкового.
— Ничего? — спросил он.
Катя покачала головой — ничего. Из тумана, точно призрак, материализовался Кравченко.
— Они хотят подождать, пока туман разойдется, — сообщил он. — Я со старшим наряда сейчас разговаривал. На машине-то не проедешь… Туман…
— А когда туман разойдется? — спросила Катя тихо.
Чайкин запахнул плотнее свою некогда стильную, а теперь безнадежно замызганную белую куртку.
— У нас туманы, бывает, по трое суток держатся, — сказал он, — но это осенью.
— Сам-то ты откуда в анклав этот переехал? — поинтересовался Кравченко.
— Из Мурманска. — Чайкин поежился от сырости. — Давно, еще когда в школе учился в первом классе. У меня батя военный был.
— Жив отец-то? — спросил Кравченко.
— Нет. И мать умерла. Я теперь сам себе режиссер.
Как тут сыро во дворе… Радикулит схватишь. Я сейчас дом обошел, там грядки везде, грязищу развезло. А возле бочки вообще лужа, хоть плавай.
— Это где? — переспросил Кравченко, закуривая.
— Там, за домом. С крыши, наверное, льет сильно, — Чайкин кивнул в туман.
Катя услышала, как в «газике» заработала рация.
Патрульные связывались с другими нарядами: «Нет, сейчас в Рыбачий смысла нет ехать… Девочки у матери тоже нет, туда уже ездили, справлялись…»
— Катя, подойди ко мне, — услышала она голос Кравченко.
— Куда? Я тебя не вижу.
— Сюда, за угол.
Катя медленно вдоль стены пошла мимо крыльца.
Грядка-клумба под окном, куст белых мокрых ромашек. Кравченко стоял возле большой пожарной бочки, накрытой деревянной крышкой. Катя сделала еще шаг, и ноги ее сразу по щиколотку оказались в воде В траве рядом с бочкой действительно образовалась целая лужа.
— Ноги промочила из-за тебя. — Катя тщетно пыталась отыскать сухой участок. — Ну что тут? Откуда здесь столько воды?
Кравченко смотрел вверх. Крыша дома тонула в тумане. Видно было только окно, задернутое белой занавеской.
— Тут ни слива, ни трубы водосточной нет, — заметил Кравченко. — Ну-ка, погоди… — Он шагнул к бочке. Поднял тяжелую деревянную крышку. Заглянул внутрь и…
Катя увидела, как изменилось его лицо.
Потом, когда подбежали Катюшин и милиционеры, когда глухо, страшно завыла, заголосила старуха, она по-прежнему стояла рядом с Кравченко. Смотрела на это.
— Выходит.., она там все время и была, — испуганно шепнул Чайкин, — а мы-то… Ну правильно, я еще удивился, откуда здесь такая лужа?
Крикунцова была мертва. Тело вытащили из бочки с водой.
— Может, она сама как-нибудь туда, случайно? — Чайкин смотрел на труп. — Влезла, сорвалась и утонула? Много ли ей надо? Она ведь вроде больная?
Кравченко наклонился над телом, отвел в сторону мокрые слипшиеся Пряди волос на окоченевшей шее.
Катя увидела на коже четкие сине-багровые отпечатки.
— Утопили ее. Это видишь? — указал на следы Кравченко. — Схватили вот так сзади за шею, окунули головой вниз в воду, пока не захлебнулась. А потом и тело туда же засунули, полбочки расплескали. Опоздали мы. И ты, лейтенант, кажется, тогда тоже опоздал.
Она уже несколько часов как мертва. Ее еще до тумана в бочке утопили, а может, и до дождя.
Катюшин стоял возле бочки — спиной к ним и к распростертому на мокрых грядках тщедушному мертвому телу. Катя хотела было подойти к участковому, сказать ему что-то ободряющее, но Катюшин вдруг с остервенением и яростью пнул бочку ногой, и
