все считают меня стукачом, хотя я еще никогда никого не предал, в то время как он, будучи вынужденным присоединиться к ним, предал самую глубокую тайну нашей дружбы, даже если другие понятия не имели, что он имел в виду, говоря, что на полдник я могу получить член Према, не могли взять в толк, что это за намек, но все же! мне показалось, что он перед всеми как бы сказал мне, и это было более чем предательство! будто это я, только о том и мечтавший, как бы заполучить его на полдник! взялся за его член, как будто все между нами произошло не в силу глубокой взаимности и как будто вовсе не он был в этом инициатором.
Он ногой вышиб из-под себя стул и, подойдя к буфету, достал из него палинку и два стакана.
Он предал меня так же смело и не раздумывая, как смело и ни о чем не задумываясь потянулся тогда ко мне рукой.
И, чтобы не испытывать стеснения перед остальными, он отмежевался от тогдашнего своего жеста, теперь же, наверно, пытаясь загладить этим ругательством свою измену, он как бы благодарил меня за то, что я все же решил остаться.
В общем, это был такой взрыв эмоций, что об этом лучше не говорить.
И я не мог все это рассказать Майе точно так же, как, прильнув к руке матери, не мог ничего рассказать ей о девчонках.
Мы молча напились.
Если бы только можно было постичь самые главные в жизни вещи, все равно пришлось бы еще учиться молчать о них.
Опьянев, мы долго сидели, уставясь в стол, и после его ругательства почему-то никак не могли посмотреть друг другу в глаза.
Между тем именно это ругательство все прояснило, до самой смерти.
Верность в высшем ее понимании; то есть что никто никогда ничего не забудет.
Он неуверенно крутил в руках лампу, потом решил загасить ее, но фитиль все не уворачивался и только сильней коптил, и тогда, сняв стекло, он стал задувать его, но все время чуть-чуть промахивался, смеялся и снова дул, и тут горячее закопченное стекло выскользнуло из его руки и разбилось о каменный пол.
Он не повел и глазом.
Звон разлетевшегося на мельчайшие осколки стекла доставил мне удовольствие.
Как мне позже припоминалось, от этого приятного чувства я погрузился в какую-то полудрему, казалось, я затерялся среди своих мыслей, хотя я понятия не имею, о чем я при этом думал и думал ли вообще, тупое ощущение опьянения позволяло думать без мыслей, и я не заметил, что он в какой-то момент поднялся, поставил на пол большую шайку и стал выливать в нее остатки горячей воды.
Я видел его не размыто, но далеко, и он меня не интересовал.
Он все еще лил в шайку воду.
И мне хотелось сказать ему, хватит лить, перестань.
Я опять-таки не заметил, что он льет уже другую воду.
Из ведра.
Как не заметил я и того, как он сбросил на пол трусы, и теперь стоял в шайке голый; мыло выскользнуло у него из руки и, прокатившись по каменному полу, скрылось под буфетом.
Он попросил меня подать ему мыло.
И по голосу было слышно, что он тоже в дым пьян, отчего мне хотелось смеяться, но я не мог даже встать.
Когда я наконец сумел подняться, он, брызгая и плеща водой, стал намыливать тело.
Нет, у него был совсем не такой большой, как у лошади, а довольно маленький, плотный и толстый, и всегда торчал, нависая над приподнятой мошонкой, выпячиваясь через штаны; он мылил его.
Я был уже на ногах и чувствовал, что мне больно, очень больно, что я так и не ведаю, чьим другом являюсь.
Я не знаю, как я проделал путь от стола до таза, очевидно, решимость провела меня через этот отрезок времени незаметно; я стоял перед ним и жестом просил передать мне мыло.
Это чувство общности было выше любови, и именно его я так жаждал в отношениях с Кристианом, почти нейтрального чувства братства, которого с ним я не мог достичь и которое столь же естественно, как зрение, обоняние или дыхание, бесполая благодать духовной любви, и, возможно, не будет преувеличением сказать о горячей благодарности, да, я чувствовал благодарность, смирение, ибо получил от него то, что напрасно чаял получить от другого, и при этом все же не унижение, ведь я должен был быть благодарным совсем не ему, благодарность – она существует сама по себе, оттого, что он есть, таков какой есть, и есть я, тоже такой как есть.
Он неуверенно посмотрел на меня, нетвердо мотая головой, попытался заглянуть мне в глаза, но не смог отыскать мой взгляд и все-таки понял меня, потому что сунул мне в руку мыло и присел в тазу.
Я смочил ему спину и старательно стал намыливать, не хотел, чтобы он остался грязным.
Я знал, что Прем сказал тогда эту фигню потому, что это у него был настолько большой, что Кристиан иногда просил Према показать его нам, и мы молча глазели и ржали от удовольствия, что бывают такие большие.
Я был невыразимо счастлив от того, что Кальман все же мой друг.
От его намыленной спины исходил запах свинарника, и мне приходилось тщательно прополаскивать мыло.
А сказал это Прем только для того, чтобы Кальман не взял чего доброго мою сторону, а оставался их другом.
Мыло выскользнуло из рук и упало в таз, исчезнув между его расставленными ногами.
Я должен был выйти на свежий воздух – настолько я ненавидел Према.
Нога споткнулась обо что-то мягкое.
Я ненавидел его настолько, что меня мутило.
Растянувшись на веранде, собака мирно спала.
Мои руки были все еще в мыле.
Я лежал на земле, тем временем кто-то выключил свет, потому что стало темно.
Звезды исчезли, душная ночь безмолвствовала.
Долгое время я думал только о том, что надо идти домой, домой, ни о чем другом я думать не мог.
Вдали время от времени полыхали молнии, и по небу прокатывался гром.
А потом ноги понесли меня, потянула отяжелевшая голова, и подошвы нащупывали неизвестно куда ведущий путь.
И по мере того как молнии приближали все ближе раскаты грома, воздух все больше вихрился и в кронах деревьев все громче завывал ветер.
И только когда мои губы почувствовали что-то твердое и прохладное, ощутили вкус ржавчины, я понял, что добрался до дома; внизу, между кронами,
