Кстати, о монастырях и монашеских орденах я писал в своей книге «Обращение к христианскому дворянству», вы читали её?
— Н-ну… — замялся Вольфгер.
— Жаль, нам было бы легче понять друг друга, но, ничего. Говорят, что после выхода в свет этого трактата монастыри в Германии изрядно опустели — монахи и монахини не пожелали далее влачить бессмысленное существование и ушли в мир. Многие стали заключать браки, обзаводиться детьми.
— Кстати, я не говорил вам, что одна из монахинь, которых нам удалось спасти от банды Штюбнера, выразила желание выйти за вас замуж? — с оттенком ехидства спросил Вольфгер.
— Что-о?! — поперхнулся Лютер. — Но я не собирался…
— Ну да, дело было в доме бургомистра Кранаха, — пояснил Вольфгер. — Герр Лукас предложил одной из монахинь, Катарине фон Бора, у которой не было в Виттенберге родственников, пожить в его доме, пока она не найдёт себе достойного супруга. Фройляйн Катарина спросила, женаты ли вы, и, услышав, что нет, с улыбкой заметила, что сочла бы вас достойным супругом. Я не понял, в шутку или всерьёз она это сказала, но женщин вообще нелегко понять, а уж когда они говорят о браке, в особенности.
— Вот оно, значит, как… — протянул Лютер. — Катарина фон Бора… Мне незнакомо это имя.
— Она сказала, что видела вас, когда вы якобы приезжали в их монастырь.
— Монастырь помню, и аббатису их помню. Жаль, что она приняла такую страшную смерть. А вот монахинь не помню… Впрочем, неважно. Мне невозможно отказать ей. Ведь это я выдвинул тезис об уходе монахов в мир. Я не имею права лгать, совершая поступки, противоречащие моим убеждениям. Ложь — как снежный ком. Чем дольше её катают, тем больше она становится. Мой отец всегда мечтал, чтобы я женился на девушке из благородной семьи. Похоже, надеждам старого Ганса суждено сбыться, правда, самым неожиданным образом, — хмыкнул Лютер. — Господин барон, а… она хорошенькая?
— Пожалуй, фройляйн не в моём вкусе, — осторожно ответил Вольфгер, — но она молода, на вид ей лет двадцать пять, и она вполне сохранила девичье обаяние. Я думаю, Катарина будет хорошей женой и матерью ваших детей.
Лютер облегчённо вздохнул:
— Знаете, это… ну, я хочу сказать, так неожиданно… После ухода в монастырь и принятия обетов я как-то не думал о том, что у меня будет семья, а уж дети… Несомненно, это требует основательных размышлений!
— Я понимаю, женитьба в жизни монаха — дело серьёзное, — улыбнулся Вольфгер, — но, если позволите, я хотел бы вернуть вас к теме нашей беседы.
— Homo sum, humani nihil a me alienum puto![86] — засмеялся в ответ Лютер, вновь усаживаясь на стул.
— Я хотел бы задать вам ещё один вопрос, доктор, — нерешительно сказал Вольфгер, — но не знаю, как к нему подобраться. Возможно, он покажется вам ну…
— Что такое? Говорите смелее!
— Ну, хорошо… Как вы думаете, ваше учение… евангелизм… оно не могло послужить причиной того, что Он отнял свою руку от нашего мира?
— Иными словами, вы предполагаете, что Реформация приблизила сроки конца света? — прищурился Лютер.
— Я не знаю, я спрашиваю… Но ответ на этот вопрос хотел бы получить и его королевское высочество курфюрст…
— Так в этом, значит, и состоит цель вашего посольства! Понятно теперь!
Лютер тяжело вздохнул.
— Сколько бессонных ночей я провёл в молитвах и раздумьях! Сколько раз, обливаясь слезами, я вопрошал: «Один ли я мудр, господи?!» Я крепок в вере, и когда в Вормсе сказал, что на том стою и не могу иначе, не кривил душой. Знаете, я больше боюсь своего сердца, чем римского Папу с кардиналами. У меня внутри свой Папа — моё «я», и в этом смысле я чист перед Богом. Но всё-таки меня не оставляет мысль: а вдруг всё то, что я написал и сделал, всё то, что я проповедовал, всё это — по дьявольскому наущению? Ведь такая глыба сдвинулась! Временами мне бывает до оторопи страшно.
Когда я служил свою первую мессу, я с трепетом и надеждой ждал, что на меня снизойдёт Божья Благодать. Но увы… Она не снизошла ни тогда, ни позже. Я вообще не испытал её ни разу, входя в храм. И это повергает меня в тяжкие раздумья. К моим душевным терзаниям добавляется ещё и то, что мои идеи, мои труды некоторые понимают неправильно! Ведь сказано:
Кто любит брата своего, тот пребывает во свете, и нет в нём соблазна;
А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идёт, потому что тьма ослепила ему глаза.[87]
И ещё сказано:
Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.[88]
Но вот сегодня мы видели главаря анабаптистов Макса Штюбнера, который полагает грабежи и убийства богоугодным делом и проповедует насилие. Его грехи и заблуждения чудовищны, а он готов идти за них на смерть. Его вера ужасна и богопротивна, но это его вера. Я и не предполагал, что живое дерево Реформации даст такой уродливый побег. К несчастью, анабаптистов в Германии много, очень много. Не все они разделяют взгляды Штюбнера, но я считаю себя в ответе и за них. А ведь есть ещё крестьянская армия бесноватого Томаса Мюнцера, безбожника и кровавого преступника! Весной, когда сойдёт снег, я собираюсь отправиться по городам и весям Саксонии, буду пытаться разъяснять заблуждения, возвращать заблудших на путь истинной веры.
— Боюсь, весной в Саксонии вспыхнет настоящая война, — хмуро сказал Вольфгер, — людям будет не до теологических споров, они по обыкновению будут жестоко и бессмысленно истреблять друг друга. И, если вы подвернётесь под руку озлобленным крестьянам…
— Я не страшусь! — резко возразил Лютер.
— Да разве в этом дело?! Только глупец будет сомневаться в мужестве человека, избравшего себе противником всю римскую католическую церковь. Я только хочу сказать, что ваша гибель будет лишена смысла, ведь вас могут убить, даже не поняв, кого убили. Просто так, потому что вы одеты лучше, чем они, потому что у вас в руке нет иного оружия, кроме Библии, потому что они злы и голодны, а вы сыты и полны миролюбия!
— До наступления весны ещё много времени, — примирительно сказал Лютер, — наспоримся ещё. А что собираетесь делать вы?
— Не знаю. Напишу курфюрсту и буду ждать его распоряжений, но пока отец Иона не поправится, конечно, мы не сможем покинуть замок. Надеюсь после Рождества получить ответ.
* * *
Вернувшись в свою комнату, Вольфгер написал два письма. Одно содержало краткий отчёт для курфюрста Альбрехта и вопрос о том, что делать дальше, и второе, подробное, предназначалось Антону Фуггеру.
На следующий день, высекая искры подковами своих лошадей, из замка вылетели на галопе два гонца. Один поскакал в Дрезден, везя письма Вольфгера, а другой отправился в Виттенберг с донесением Берлепша советнику Спалатину. Ждать их возвращения следовало не раньше, чем через две седмицы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
