перо. По дороге они с Петровичем успели поссориться несколько раз, ни разу при том не помирившись.
Наконец они достигли Екатеринограда. Здесь начиналась оказия и конвой ― далее дорога до Владикавказа была через Кабарду. Там они и сидели, на горах, люди со слишком прямой походкой, в темно-серых, почти монашеских хламидах ― чекменях, с газырями на ребрах.
А здесь была духота, пыль. Как брошенная старуха, стояла розовая, облупившаяся храмина: дворец графа Потёмкина. Сюда он сзывал ханов и беков, здесь он напаивал их дорогими винами и одаривал. Ханы и беки пили и ели, потом возвращались к себе в горы и молча чистили ружья. Там их сыновья и внуки сидели и по сей день, а дворец был заброшен. Малышу указали место ночёвки, откуда Эльбрус и Казбек были видны прекрасно.
Но Петрович уперся, и они остались в душной станционной комнате. Наутро Малыш с Петровичем миновали солдатскую слободку. Загорелая солдатка, подоткнув подол, мыла в корыте ребенка, и ребенок визжал. Толстые ноги солдатки были прохладны, как Эльбрус. Прошли. Солнце садилось. Горы были видны прекрасно. Становилось понятным, отчего у горцев так пряма грудь: их выпрямляло пространство. Направо были стеганные травой холмы, женские округлости холмов были покрыты зеленой ассирийской клинописью трав.
Петрович с тоской смотрел на дорогу, а Малыш смеялся без всякой причины.
Горы присутствовали при его смехе, как тысячи лет уже присутствуют при смехе, плаче, молитвах и ругани многих тысяч людей, при лае собак, при медленном мычании волов, при молчании травы.
Они ехали долго, как вдруг ямщик стал посматривать в сторону и наконец, сняв шапку, оборотился к Малышу и сказал: «Барин, не прикажешь ли воротиться?»
― Это зачем?
― Время ненадежно: горцы…
― Что ж за беда!
― А видишь там что?
Ямщик указал кнутом на восток.
Малыш отвечал, что ничего не видит, кроме белой степи да ясного неба.
― А вон ― вон: это облачко.
Малыш увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил ему, что облачко предвещало непогоду, а в непогоду только горцы могут ехать. «Да и озоруют они», ― прибавил ямщик.
Малыш слыхал о тамошних горцах и знал, что целые обозы бывали ими обчищены. Петрович, согласно со мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался юноше не силён; Малыш понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции и лишь велел ехать скорее.
Ямщик поскакал, но всё поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Упал туман. Всё исчезло, и они едва остановились на перевале, подле небольшой кучки людей, все как один, с кинжалами на поясе.
«Ну, барин, ― закричал ямщик, ― беда: горцы!»…
Малыш выглянул из кибитки: все было ужасно. Кибитку окружали странные люди.
«Что же ты не едешь?» ― спросил Малыш ямщика с нетерпением. «Да что ехать? ― отвечал он, слезая с облучка, ― Конец!» Ямщик был прав. Делать было нечего ― конец. Конец был повсюду и ясно читался на лицах басурманов, заполонивших дорогу. Вдруг прямо рядом с ямщиком возникла из недружелюбной толпы какая-то странная фигура. «Гей, добрый человек! ― закричал ему ямщик.― Скажи, не знаешь ли, как нам выбраться? Возьмёшься ли ты довести до ночлега?»
― Не гей, но это легко,― отвечал дорожный человек в косматой шапке. ― Не бойтесь.
Его хладнокровие ободрило Малыша, уж решился, предав себя божией воле, готовится к худшему, как вдруг человек сел проворно на облучок и сказал ямщику: «Ну, поезжай ― во имя Аллаха, милостивого и милосердного!».
Тут, ослабевшему от переживаний Малышу приснился сон, которого никогда не мог он позабыть и в котором потом видел нечто пророческое, когда соотносил с ним странные обстоятельства его жизни. Читатель извинит меня: ибо вероятно знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, несмотря на всевозможное презрение к предрассудкам.
Малыш находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония. Малышу казалось, что он ещё не избежал опасности, но вдруг очутился в родной усадьбе. Откуда-то он знал, что папенька при смерти, но только открыв дверь, понял, что папеньку уж похоронили, и он попал на поминки. Причём в их барский дом вместо соседей набилось всякое зверье ― и полужуравль, и полукот, ярмарочный карлик-клоун, сделавший себе бумажный хвост из злополучного его, Малыша, змея, человек в костюме скелета и ― в центре стола ― их провожатый.
Тут явилась прекрасная барышня со своими родителями, видимо, знакомые папеньки из Петербурга. Гости затравленно озирались и хотели было уйти. Человеку в косматой шапке это не понравилось. Он вдруг вскочил и принялся махать кривой турецкой саблей, вмиг оборотя трапезную в покойницкую. После этого он обнял застывшую от ужаса барышню, и бережно сложил её на скамью…
Рассудок Малыша чуть не помутился от такого видения! Но в этот момент они приехали на постоялый двор.
Всё было тихо. Мирной татарин свой намаз творил, не подымая глаз.
Петрович внес за Малышом погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался Малышу нужен. Хозяин же стал говорить с провожатым на каком-то гортанном горском наречии.
Ничего было понять невозможно, кроме того, что хозяин выказывал гостю всяческое уважение.
Поутру, отправляясь в путь, Малыш решил что-нибудь подарить их попутчику. Зная, что вера не позволяет горцам употреблять вино, он достал из сундука прекрасный нож и вручил его спасителю.
― Помилуй, батюшка! ― сказал Петрович. ― Зачем ему твой нож? Он его продаст тут же, или пуще ― кого зарежет!..
― Это, старинушка, уж не твоя печаль, ― сказал бродяга. Твой господин делает мне подарок, его на то барская воля, а твоё холопье дело не спорить и слушаться.
― Бога ты не боишься, разбойник! ― отвечал ему Петрович сердитым голосом. ― Ты видишь, что дитя ещё не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе: свой есть, да ещё два ― за каждым голенищем, а четвёртый ― на поясе.
― Прошу не умничать, ― сказал Малыш своему дядьке.
― Господи владыко! ― только простонал Петрович. ― Нож! Дорогой! С перламутром!
Провожатый, впрочем, был весьма доволен подарком. Он проводил Малыша до кибитки и сказал с низким поклоном: «Спасибо, русский господин! Аллах наградит тебя за твою добродетель». Он пошёл прочь, а Малыш отправился далее, не обращая внимания на досаду Петровича, и скоро позабыл о своем вожатом,
