– Всегда будем рады это сделать, – сказал я с самым теплым и искренним чувством. – А к тому времени я уже успею прочитать вашу рукопись. Вы были очень любезны, дав мне возможность сделать это до выхода книги.
Всю обратную дорогу Холмс был очень тих, а вернувшись домой, он с головой ушел в размышления. Я чувствовал, что он озабочен событиями этого дня, но не решался беспокоить его расспросами или пустыми разговорами. Покончив с корреспонденцией, я решил развлечься чтением первой главы романа Хью Абергавенни, которую и прочитал за считаные минуты.
– Богом клянусь, Холмс, это замечательное произведение! – Я был в таком восхищении от прочитанного, что не смог удержаться и все-таки потревожил его в его задумчивости. – Мне просто не терпится продолжить чтение. Это описание визита героя на склад в Ист-Энде и того, что он там обнаружил… Но нет – не буду портить вам впечатление, рассказывая что-то заранее! Сами прочтете!
Открыв глаза, Холмс лениво обронил:
– Боюсь, что не принадлежу к числу преданных поклонников таланта Хью Абергавенни. Его ранние книги написаны довольно живо, но по сравнению с Коллинзом или даже Конвеем они кажутся мне чтивом, где в жертву занимательности принесена правда характеров. А случайности и совпадения, на которых строятся сюжеты последних его романов, вообще исключают всякое правдоподобие. Что же касается его главного героя, то рядом с этим Алеком Солсбери и Лекок [78] выглядит первоклассным сыщиком!
– Не беспокойтесь, – несколько обиженно возразил я, – как нам и обещано, Солсбери в этом романе не появится. И не позволяйте предубеждению заранее заставить вас отвергнуть эту книгу еще до прочтения.
– Вам надо было бы самому избрать карьеру юриста. Вы так красноречиво умеете убеждать. Ладно, уговорили. Дайте-ка мне эту главу!
Прочтя первые страницы книги, Холмс вновь погрузился в дремоту, прежде чем я успел спросить его мнение. Внезапно он резко выпрямился.
– Я был глупцом, Ватсон! Живо, нам надо срочно ехать к младшему Абергавенни!
– Но, ради бога, Холмс, чем мы ему поможем, если этого не в силах сделать брат?
Скульптурные черты Холмса исказило страдание.
– Мы должны приложить все усилия, чтобы предотвратить чудовищное преступление! Хотя, боюсь, уже поздно.
– Не понимаю, – сказал я. – О чем вы говорите? О каком преступлении?
– Об убийстве, – сказал Холмс, – убийстве Джона Абергавенни.
Мы кликнули кэб и приказали вознице везти нас к портняжной мастерской на Лэмс-Кондуит-стрит. Подъехав к дому, я увидел зевак, толпящихся у входа в мастерскую. Когда мы вылезли из экипажа, в дверях показались две знакомые фигуры.
– Как я и боялся, – пробормотал себе под нос Холмс, – нас перехитрили.
– Мистер Холмс! – Инспектор Скотленд-Ярда кинулся к нам: – У вас уши не горели? Мы только что как раз говорили о вас!
Он указал на стоявшего поблизости Максвелла Доулинга. Осунувшееся лицо поверенного было мертвенно-бледным.
– Что с Джоном Абергавенни? – спросил мой друг.
– Четверть часа назад его отвезли в больницу. Он в коме.
– Значит, он жив? – В глазах Шерлока Холмса вспыхнула искорка надежды.
– Но прогноз самый неутешительный, – сказал Лестрейд. – По-видимому, выйдя из конторы, он пошел домой и хлебнул большую дозу хлоргидрата. На буфетной полке осталась полупустая склянка.
Холмс понурил плечи. Так же сник и я. Обоим нам было известно это сильнодействующее успокоительное, которое нередко держат под прилавком кабатчики, чтобы усмирять разбушевавшихся клиентов, капнув им в спиртное одну-две капли снадобья, и тем предотвращать драки. Драчунов хлоргидрат успокаивает, но в больших дозах он вызывает летальный исход.
– Судя по всему, чудил парень, – продолжал Лестрейд. – Мистер Доулинг и брат его говорят, что в последнее время он был сам не свой.
– Хью Абергавенни тоже здесь?
– Нет, сейчас его здесь нет, – ответил Доулинг. – Но он прибыл сюда через несколько минут после меня. Я стал так беспокоиться за Джона после его ухода с Эссекс-стрит, что, набравшись храбрости, поехал к нему. Я собирался поговорить с Джоном. Как-нибудь образумить его. Я увидел свет в его окне, постучал к нему, но мне не ответили. В конце концов я убедил живущего внизу портного дать мне второй ключ. Взбежав по лестнице, я ворвался к Джону и застал его в жутком состоянии. Было ясно, что ему очень плохо. Не теряя времени, я устроил так, что его отвезли в больницу, и вызвал полицию. Едва я покончил со всеми этими делами, как появился Хью. Он объяснил, что рыскал по притонам в поисках Джона, но, не найдя его, направился сюда. Как и я, он надеялся, что Джон все-таки внемлет голосу разума и одумается. Жаль, что оба мы опоздали. Я убедил Хью поехать в больницу, говоря, что его место – у одра брата, но оба мы боимся, что надежды спасти его нет.
Внезапно Холмс хлопнул себя по лбу:
– Лестрейд! Кто-нибудь прикасался к той склянке?
– Да нет, – отвечал детектив, – зачем бы это делать?
– Мистер Доулинг?
– Я не дотрагивался до нее, сэр. Этикетка ясно говорила о содержимом. Боюсь, что Джон знал, что делает.
– Не Джон, – резко бросил Холмс. – Хью.
– Не понимаю, мистер Холмс. Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, – ответил мой друг, – что партнера вашего отравил его брат. Давайте-ка, Лестрейд, побыстрее поднимемся в квартиру. Сейчас наша задача – доказать нашу правоту.
* * *
Лишь поздним вечером нам с моим другом представилась возможность, сидя на Бейкер-стрит за виски с содовой, не спеша и подробно обсудить происшедшее.
Джона Абергавенни к тому времени уже не было в живых, скончался он от сердечной и легочной недостаточности, не приходя в сознание.
Хью был взят под стражу по обвинению в братоубийстве.
– Дело впервые заинтересовало меня, – сказал Холмс, – когда я заметил, как изменилось поведение Джона в ходе предъявляемых ему обвинений. Он легко признал свои огрехи в работе, которые могли быть результатом его ежевечернего пьянства, но это шло вразрез с его характером, а кроме того, объясняться могло и другой причиной, – он мог допоздна засиживаться за романом, который писал после целого дня, проведенного в конторе. Работу эту он держал в тайне от Доулинга, как из боязни, что последний подобного занятия не одобрит, так и из естественной неуверенности в себе и своем таланте. К рассказам же Бевингтона и Стюарта, суть которых так яростно отрицал Джон, я отнесся с изрядной долей скептицизма. Но с другой стороны, зачем бы стали лгать эти два свидетеля? Противоречие не давало мне покоя. Поначалу, обрисовывая вам всю картину, я прибегнул к аналогии с произведением Стивенсона: дело, казалось бы, обнаруживало черты дешевого приключенческого романа, персонаж которого ведет двойную жизнь – оставаясь респектабельным джентльменом, может вдруг преобразиться в чудовище порока. Бессмертная тема литературы!
Он сделал глоток из стакана.
– Мне понадобилась лишь одна встреча с Бевингтоном, как и со Стюартом, чтобы убедиться, что они не лгут. Показания их не вызывают сомнений. Следовательно, либо Джон и вправду вел себя неподобающим образом, как и описывали Стюарт с Бевингтоном, либо его кто-то изображал. Мне сразу бросилось в глаза сходство Хью и Джона – они похожи и лицом, и фигурой. Правда, у Хью нет усов, волосы его другого цвета и он лысеет, но любой актер, достойный этого наименования, с легкостью уничтожит такие различия.
– Но Хью же не актер, он писатель! – возразил я.
– Он адвокат и выступал в суде, – раздраженно продолжал Холмс. – Мало кто может тягаться с адвокатами по части умения играть роль! Тут значение имеет и профессиональная выучка, и постоянная практика судебных прений. Помните, Ватсон, как я говорил вам когда-то, что нет коварнее преступника, чем сбившийся с пути истинного врач? Так вот, могу добавить, что то же самое относится и к сбившимся с пути юристам. – Он невесело хмыкнул. – Надеюсь, что не предубежденность заставила меня оценить его творения как поверхностное и низкосортное чтиво. Меня удивляло только одно – почему этот набивший руку ремесленник вдруг замолчал и так долго не осчастливливал нас очередной дребеденью. Его объяснение, что писание нового романа заставляет его пропадать в судебных архивах, меня не убедило.
Я поднял бровь:
– Но разве не могло это натолкнуть его на новые сюжеты?
– Так почему же не натолкнуло? Почему он молчал так долго? Полагаю, что его просто постигло несчастье исписаться – он страдал оттого, что потерял способность писать. Он произвел на меня впечатление человека, пережившего свою славу, жалкой тени себя прежнего. Потому его и тянуло в место, ставшее родиной его былых успехов. Печальное зрелище – человек, которого обгоняют соперники помоложе, не столь мучимые честолюбивым желанием видеть свое имя в печати! Вы заметили его обтрепанные манжеты?
– Да, я решил, что это его дань богемным привычкам, дань, которую платит тот, кто предпочел перо писателя судейскому парику.
