– Не знаю. – Она следила за изменчивыми узорами угольев – занятие ничуть не хуже пустопорожнего гадания о том, что могло бы случиться.
– Знаешь, я был очень влюблен в тебя тогда, – тихо проговорил он. – Я и сейчас люблю тебя, но теперь… ну, теперь все по-другому. Давай не будем усложнять все, говоря об этом. Скажи, ты хоть серьезно ко мне относилась?
– Я всегда относилась к тебе совершенно серьезно, Эдвард, милый. Очень серьезно. Я очень боялась сделать тебе больно. Я была уверена, что ты скоро найдешь себе другую девушку, а может, кучу девушек. Ведь ты и не знал никого, кроме меня.
– Мне хватало одной тебя. Не думаю, чтобы я нашел другую. Не думаю, чтобы я сдался, даже когда узнал про Д’Арси.
Она встретила его вопросительный взгляд.
– Я тоже была влюблена. Влюблена как дурочка.
– А если бы война не началась?
– Наверное, продолжала бы оставаться дурой. Его жена все еще жива.
– Почему дурой? Ты что, до сих пор так считаешь?
– Да. – Она почувствовала угрызения совести по отношению к памяти человека, с которым была так счастлива, но она была в долгу и перед Эдвардом. Он не побоялся бы рискнуть своей карьерой и ее деньгами.
– Странная любовь, тебе не кажется?
– Да. Наверное, рано или поздно я опомнилась бы. И я ведь еще не забеременела – представить себе не могу, что бы я делала тогда! Я должна еще быть благодарна тому, что разразилась война.
Он поморщился:
– Не смей даже думать так! А Терри?
– Реакция, всего лишь реакция. – Терри был даже младше Эдварда, и по чистой случайности у него были такие же черные волосы и синие глаза. – Он был прекрасный человек, но все могло выйти еще хуже. Мы оба с ума сошли от любви, оба, но нас ничего не объединяло. Это бы не продлилось долго. Мы бы жили очень несчастливо.
– Спасибо, – прошептал он.
– За что? – Искренность за искренность… – А что Исиан? Ты любил ее?
Он покачал головой и горько улыбнулся – убежденный, что она ему не поверит.
– Нет. Я же говорил тебе. Любовь между пришельцем и туземкой немыслима. Вне зависимости от того, какой мир ты выберешь, один должен стареть, а другой – нет. Я мог бы полюбить ее. Но я не мог позволить себе этого.
– Тогда как насчет мисс Элиэль, которая день и ночь преследует тебя со своими огромными дурацкими глазами?
Он выгнул бровь, и уголок его рта пополз вверх.
– Алиса, милая, ты, часом, немного не… гм?..
– Я? Разумеется, нет! Если уж на то пошло, она очень даже ничего – со своим классическим профилем, сверхволнительным телосложением и жизнью – сплошным сюжетом для драматического романа. Мне только хотелось бы, чтобы она держалась чуть подальше от меня, только и всего.
– Ее собственный отец околдовал ее, – сказал Эдвард. – Нет, ты можешь себе представить: собственную дочь? Я снял заклятие…
– Другим поцелуем?
Он расхохотался.
– Не дышите на меня паром, миссис Пирсон! Ну, если ты так уж хочешь знать, да. Но не очаровывал, честно.
– А все остальное она уже сама?
– Ну да! Она была оскорблена и несчастна; она выбрала первого попавшегося мужчину, чтобы закрыть зияющую брешь в душе. А ответ все тот же: любовь между пришельцем и туземкой немыслима.
Алиса хотела уже было извиниться за допрос, когда он еще раз пожал плечами.
– Я только надеюсь, она не наложит на себя руки, когда… когда обнаружит, что я не могу ответить взаимностью.
– Или когда что?
– Давай поговорим о чем-нибудь более веселом. А помнишь…
Много ли найдется мужчин, способных устоять перед такой штучкой, как Элиэль? Жизнь была бы гораздо проще, если бы таких, как Эдвард, было больше.
Подъем на Фигпасс оказался тяжелым, а спуск – и того хуже. Алиса остановилась в тени скалы, чтобы перевести дух. Плотный как отсыревшая фланель туман плыл мимо нее, а бесконечная вереница Свободных так и продолжала тянуться по дороге. Джулиан казался смертельно усталым, но чувство юмора продолжало пока действовать безотказно.
– Товейл? – переспросил он. – Он совсем крошечный и ужасно важен в стратегическом отношении, так как соединяет сразу несколько вейлов. Таргианцы всегда считали, что боги сотворили его для них; вот только убедить товианцев в этой очевидной истине им так и не удалось. Товианцы – это дикие горцы. По сравнению с ними шотландцы или афганцы – все равно что трусливые зайцы.
Таргия несколько раз пыталась захватить вейл. Местные спускались с гор ночами и перерезали таргианцам глотки. Таргианцы даже отомстить толком не могли – они предпочитают сражаться в тесном строю, а здесь местность этого не позволяет. Их армиям приходилось каждый раз силой прорубаться через вейл – по дороге туда и по дороге обратно, что сильно портило их внешнюю политику в отношении всех остальных. Поэтому они в конце концов заключили джентльменское соглашение: Товейл официально независим, но не мешает Таргии маршировать туда-сюда по его территории и не пускает к себе никого другого. Так что теперь таргианцы вольны мутузить кого угодно, кроме товианцев, а товианцы вольны заниматься внутренними разборками. Все счастливы, потому что занимаются любимым делом.
Она рассмеялась:
– Вы циник!
– Этому я научился еще на Земле, – ответил он, нахмурившись.
Свободные еще спускались тысячами в Товейл, когда разразилась снежная буря. Перевал оказался закрыт. Снег падал тоннами, день за днем, заперев паломников в лагере. В срок успели проехать только несколько телег. Первым вышло топливо, но это как раз было не так уж и страшно. Люди набились во все имевшиеся в наличии шатры, а шатры занесло снегом, так что, несмотря на вонь, темноту и сырость, там было вполне сносно – хотя бы не холодно. Тропинки, соединявшие шатры, превратились в узкие траншеи. Съестные припасы подходили к концу. Рацион урезали, а потом и вовсе перестали выдавать, ибо последние остатки предназначались только детям и кормящим матерям – в этом крестовом походе участвовали даже матери с грудными детьми.
Эдвард регулярно обходил шатры, навещая каждый по меньшей мере раз в день. Носители Щита бывали в них чаще, особенно те, кто умел хорошо говорить: Элиэль, Пинки, Домми. Вспыхнул грипп, но с ним быстро разобрался Освободитель. На смену гриппу пришла скука. Пение гимнов приелось. Начались споры. Алиса радовалась, что знает язык слишком плохо, чтобы понимать их. Терпение истощалось, а голод терзал все сильнее.
Постепенно Свободных начинал охватывать страх. «Филобийский Завет» обещал, что Освободитель принесет смерть Смерти, но ничего не говорил о его спутниках. Как знать, может, они умрут первыми?
Алису это беспокоило – она слышала о плодах мученичества от Джулиана, – и не одну ее. Слова Эдварда или даже Носителя Щита снова ободряли всех, но ненадолго: сомнения возвращались.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
