Состав французской колонии перестраивался и обновлялся, следуя изменениям на сцене европейской политики. Так, в первые годы Великой Французской революции к нам хлынул поток эмигрантов – аристократов по рождению и роялистов по убеждениям. Вспоминая приемы у княгини Шаховской, современник подчеркивал: «Во время революции этот дом был собрание всех эмигрантов. Там безвыходно сидели Полиньяки, Дамас, Шуазель, Сенпри, братья Иосиф и Ксавер Местер, Мишо и прочая». Так было во всех светских салонах Петербурга и Москвы – впрочем, не только салонах, но и штабах. Русские офицеры, имевшие возможность ознакомиться с деятельностью своего командования за несколько месяцев до вторжения наполеоновской «Великой армии», отмечали, что почти все значительные посты в нем занимали выходцы из других европейских стран. Немцы, конечно, преобладали, но и офицеров французского происхождения было немало. Ограничимся тем, что назовем имена только что упомянутых Э.Ф.Сен-При и А.Ф.Мишо. Позже у нас ставил военное дело выдающийся военный историк и теоретик Антуан-Анри (Генрих Вениаминович) Жомини. Швейцарец по рождению, он верой и правдой служил Наполеону, в 1813 году перешел на русскую службу, а в 1826 году даже получил чин генерала от инфантерии. Современники вспоминают, что он пользовался у нас величайшим авторитетом и служил верой и правдой. Интересно, что, проведя четверть века на царской службе, он умудрился не овладеть даже началами русской речи. Необходимости не было, поскольку в то время все, с кем приходилось общаться по службе, понимали генерала и так. В этом разделе стоит хотя бы кратко упомянуть и о маркизе Иване Ивановиче (Жане-Франсуа) де Траверсе, в течение более пятнадцати лет (а именно, с 1811 по 1828 год) занимавшего пост морского министра Российской империи – хотя бы по той причине, что с его легкой руки (точнее, дворянского титула) ближайшая к Петербургу, восточная часть Финского залива получила свое, общеупотребительное и в наши дни, разговорное наименование Маркизовой лужи.
С развитием революции, когда широкие массы французов на опыте убедились, что для того, чтоб попасть на гильотину, не надобно быть дворянином, поток эмигрантов еще увеличился. Одним удалось сразу сделать карьеру, другим пришлось довольствоваться положением приживальщиков в зажиточных русских домах. Явление это приобрело известное распространение и стало на некоторое время едва ли не массовым. Писавший уже в начале николаевской эпохи французский мемуарист Жан-Батист Май, сам принадлежавший к этой среде, оставил очерк, замечательный не только верностью, но и неподражаемым галльским юмором: «В больших городах, если семья состоит из шести человек, на стол ставят девять или десять приборов, предназначенных для случайных посетителей; как я уже говорил, их принимают, потому что это почти ничего не стоит и, вдобавок, потому что эти профессиональные паразиты делают все возможное, чтобы быть приятными своим хозяевам. Они обучают французскому языку, которого не знают, хотя и выдают себя за литераторов; танцевальные учителя, изображающие свое ремесло высшим из искусств; маляры, именующие себя художниками, музыканты, профессора фехтовального дела – все это усаживается за самыми роскошными столами, ест, пьет, спорит и старается увеселять, или, по крайней мере, занимать своего амфитриона. После десерта таланты расплачиваются: поэт читает свои стихи, в которых обычно нет ни чувства, ни размера; танцор показывает хореографическую диссертацию; певец пускает рулады; знаток рапиры демонстрирует особенный удар; художник заявляет, что madame – воплощенный идеал красоты и набрасывает отвратительный эскиз ее портрета; виртуоз берется за свою флейту и играет арии, которых не слушают, но провозглашают восхитительными. Эти комедии продолжаются, пока хозяева не почувствуют тяги ко сну и не удалятся в свои покои…».
Путь в гувернеры или гувернантки, естественный для людей этого психологического типа, нашел себе отражение и в статистических характеристиках населения старого Петербурга. Так, рассматривая ряды цифр, характеризующие национальный состав различных категорий интеллигенции и служащих на 1869 год, мы видим, что среди инородцев практически всюду лидировали немцы – причем очень заметно, практически всегда на порядок. Так, среди лиц, занятых в качестве администраторов на крупных предприятиях, было почти 39 процентов немцев, против 2.8 процентов французов. Так было почти во всех сферах – за исключением одной, где французы вполне спорили по численности с немцами. Мы говорим о профессии воспитателя или гувернера. В общем числе инородцев, немцев здесь было 29.0 процентов, французов – 12.6. Для женщин, соотношение немок и француженок, служивших в качестве преподавательниц средних и низших учебных заведений, было почти таким же (точные цифры составляли 26.5 процента к 13.9).
Начиная с середины XIX столетия, возрастает число французскихх предпринимателей, решивших начать собственное дело в Санкт-Петербурге или в других городах Российской империи, а также инженеров и прочих специалистов, приехавших таковое налаживать. Как отмечает О.Б.Полякова, «французские фирмы заполняли пустовавшие ниши в парфюмерном, красильном и шелковом производстве (русские мануфактуры предпочитали традиционное производство льняных и хлопчатобумажных тканей), в обработке металлов (кроме производства оружия, на чем специализировалась Тула)». После начала «великих реформ», решительно перестроивших психологический склад и образ жизни огромной массы россиян, контакты во всех областях профессиональной и общественной жизни стали постоянными и многообразными – хотя, как мы знаем, существенно не увеличили численности «французской колонии» в Петербурге. Размышляя над тем, какие особенности душевного склада были общими для большинства членов французской колонии в Петербурге на всем протяжении ее существования, мы можем, пожалуй, выделить одно ключевое наблюдение. Вне зависимости от происхождения, вероисповедания и рода занятий, все они были свято уверены в подавляющем культурном превосходстве «французской цивилизации», смотря на себя как на ее законных посланников и представителей. Отсюда тот исторический оптимизм, бодрость и необидное галльское высокомерие, которые не ускользнули от глаз многочисленных русских наблюдателей и мемуаристов.
Пушкин
«Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя: как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но, клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал». В этих немногих словах, написанных после ознакомления с исторической концепцией П.Я.Чаадаева, как в капле воды, нашло себе отражение пушкинское патриотическое чувство, с присущей ему трезвостью и глубиной. Дополнительный же оттенок хрестоматийно известному высказыванию А.С.Пушкина придает то, что для его выражения поэт обратился к французскому языку: «…Mais je vous jure sur mon honneur, que pour rien au monde je n’aurais voulu changer de patrie, ni d’avoir d’autre histoire que celle de nos ancêtres, telle que Dieu nous l’a donnée»… Да, это кредо русского патриота было первоначально записано по-французски – как, впрочем, и текст чаадаевских «Философических писем», составивших отправную точку для размышлений Пушкина. Решительно ничего удивительного в приведенных фактах нет. Как мы знаем, дворянское общество России того времени было сплошь двуязычным, а в целом ряде положений и ситуаций даже рассматривало французский язык как предпочтительный. Вот почему удивление возбудил бы скорей дворянин, по принципиальным соображениям отказывающийся от французской речи с ее арсеналом отточенных «речевых формул», равно как сокровищницей почти неисчерпаемой литературной традиции. В этих условиях, особенно интересно проследить пути, которыми французские влияния входили в состав вполне уже оригинального «петербургского текста» русской литературы.
Текст «Медного всадника», по всей вероятности, памятен многим читателям едва ли не наизусть. Что может быть более знакомо петербуржцам или ценителям славного прошлого нашего города, чем вдохновенное Вступление к поэме с обрисованным на первой же странице образом Петра Великого, стоящего «на берегу пустынных волн» в думах о миссии будущего, пока безымянного града. «Природой здесь нам суждено / В Европу прорубить окно, / Ногою твердой стать при море…». К строке, которую мы выделили курсивом, сделана авторская сноска, читающаяся так: «Альгаротти где-то сказал: „Pétersbourg est la fenêtre par laquelle la Russie regarde en Europe“». Эти слова «Петербург есть окно, через которое Россия смотрит в Европу» – единственная французская фраза в тексте «Медного всадника», имеющая притом самое прямое отношение к основной идее поэмы. Петр I задумывал свою столицу именно как «окно в Европу», Пушкин принадлежал к поколению, для которого этот замысел стал реальностью, определившей и личную, и творческую судьбу. Тем более любопытно, как вводится в текст эта существенно важная цитата: «Альгаротти где-то сказал…». В этом заметна известная небрежность – но только на первый взгляд. Франческо Альгаротти был итальянским писателем, близким по духу к французским философам-просветителям. Ему довелось посетить Россию на исходе аннинской эпохи и выпустить после на итальянском языке сборник очерков под общим заглавием «Путешествия в Россию»: интересующая нас мысль была высказана в тексте Письма IV.
