ногами, что хозяин почти бежал за ней. Шандор остолбенел. Да и как было не остолбенеть, когда ни у него самого, ни у его отца никогда не было лошади. И у деда тоже не было. Корова у Шандора была, он купил ее перед самой войной.
Шандор стоял и смотрел вслед удалявшемуся Кишкеси, и только тут обратил внимание на то, как сильно изменилось село. И не потому, что часть его сгорела, а часть домов лежала в развалинах… Изменились люди. Вот, например, идут два крестьянина, оба они еще совсем недавно были бедняками-поденщиками, а сейчас на одном из них кожаное пальто, правда, поношенное, да и второй одет так, как никогда раньше не одевался. Сейчас оба они опираются на палки и разговаривают.
— Завтра, товарищ, будет образована государственная комиссия, а уж после этого мы выберем у себя голову. А этого мошенника сапожника гнать надо из управы. Растратчик он! Разве для того мы боролись за демократию, чтобы власть была у таких, как он?
— А кого же мы тогда выберем головой, если не его? Он хорошо пишет. И не дурак. Господа его за решетку упрятывали… Так что он пострадал.
Остального Шандор уже не слышал, так как говорящие прошли мимо и слов их он уже не мог разобрать, только видно было, как они энергично жестикулировали.
Навстречу Шандору шел Балог Гербе, самый богатый человек в селе. Что это с ним стало? Боже милостивый! На одной ноге у него рваный солдатский ботинок, а на другой — женская туфля. Какие-то старые брюки и темное пальто, в каких цыгане-музыканты появляются на ярмарках. На голове — измятая шапка… Неужели это Балог Гербе? Тот самый Балог, у которого сто шестьдесят хольдов земли? А ведь у этого человека был такой авторитет, что Сарка ни за какие деньги не осмелился бы заговорить с ним, а теперь вот жалость берет на него смотреть.
— Куда путь держите, господин Балог? — спросил Шандор, сходя с тротуара, чтобы пропустить его.
— Я, братец? — переспросил Балог. Три месяца назад он так ни за что не сказал бы. И тут же Балог пошел дальше.
Один крестьянин открыл в своем доме корчму. Двери у нее еще нет, но не беда: важно, чтобы другие не обогнали в таком деле. Гонит палинку из кукурузы. Перед корчмой без дела толкутся крестьяне, разговаривают.
— Я мелкий хозяин, и у меня свое мнение о Гастоне Гале, — с жаром говорит один хриплым голосом, повернувшись к остальным с таким видом, словно готов вцепиться в горло каждому, кто с ним не согласен.
— Что? Кого ты собираешься поддерживать? — вступает с ним в спор другой, но его тут же перебивает третий.
— Место каждого крестьянина в крестьянской партии, — говорит один крестьянин тоном, не терпящим никаких возражений.
— Коммунистическая партия делит помещичью землю. Вот главное. — И говорящий размахивает газетой. (Удивительно, до чего же быстро распространяются эти газеты! Прямо уму непостижимо!)
— Что крестьянская партия, что коммунистическая — какая разница?..
— А зачем нам столько партий? Хватило бы и одной…
— Как бы не так…
Спорам и разговорам нет конца.
А вокруг, куда ни бросишь взгляд, разрушенные дома, сгоревшие кровли. И все же разговоры людей звучат по-весеннему весело.
Кишкеси ведет лошадь уже в обратном направлении. Догнав Шандора, он старается идти рядом с ним. Открыв рот, он что-то хочет ему сказать, но в этот момент кто-то из стоящих у корчмы крестьян кричит ему:
— Эй, Карой, что там у тебя в мешке?
— Вот ячменя немного дал отец, землю-то скоро поделят, тогда…
— Уж не ты ли собираешься делить землю? — крикнул ему тот, который выступал в защиту Гастона Гала.
— А что? Я не собираюсь, я ее уже делю.
— На базаре купил лошадку?
— А сейчас весь мир — базар. — Карой смеется необычным, загадочным смехом, словно давая понять, что он знает что-то такое, чего не знают они.
— Видишь ли, Карой, мы с тобой врагами никогда не были… Словом… у меня тоже все хозяйство пошло прахом. Самому впору в плуг впрягаться… Короче, мне во что бы то ни стало нужно достать лошадей. Денег у меня, конечно, нет. Разве что продам одну свинью… И жена в Пешт хочет ехать с барахлишком…
— Что ж, оно, конечно, и туда можно, если человеку нужны деньги.
— В общем, не знаю, как лучше сделать…
— Я тоже не знаю. И мне нужна еще одна лошадь. Две лошади — вот это дело! Словом, завтра после обеда двинемся, — предлагает Карой Шандору.
А на следующий день, когда начало смеркаться, Карой и Шандор тронулись в путь, толком не зная того, что их ждет. Им нужны лошадки, и они у них должны быть. Они знали, что на границе стоят пограничники, да еще вооруженные то ли винтовками, то ли автоматами. А у них что есть? Тощие котомки, в которых лежит по литровой бутылке палинки. Ее предложил взять Карой.
Но разве существует для человека препятствие, если у него в котомке лежит бутылка с палинкой? И если к тому же речь идет о лошадях, нужных в хозяйстве?
И пошли односельчане, обдуваемые весенним ветром, который помогает всегда обновляться земле.
Лайош Надь
ДНЕВНИК, НАПИСАННЫЙ В ПОДВАЛЕ
Накануне войны в стране стали проводиться тренировочные затемнения, которые угнетающе действовали на людей. И хотя непосредственной опасности еще не было, воображение работало вовсю: картины одна страшнее другой вставали перед глазами. Кое-кто невольно вспоминал полузабытые ужасы минувшей войны. Позже, когда над головой появились самолеты, сеявшие смерть и разрушения, работа воображения поутихла, а то и совсем прекратилась, уступив место здравому смыслу, который задавал один вопрос: «Что же нам теперь делать?»
Однажды ночью, перед самой войной, ехал я поездом в Будапешт. В Сольноке поезд долго стоял на станции. На перроне появились офицер-полицейский, солдат, железнодорожник и еще несколько гражданских, которые о чем-то долго рассуждали, показывая руками в разных направлениях. Причем они были явно чем-то встревожены.
Я представления не имел, о чем они говорили. Может, расследовали какое-нибудь убийство? А может, уже началась война?
Наконец состав тронулся. Сначала я читал газету, а потом задремал. В купе у меня был один-единственный попутчик, совершенно мне незнакомый господин. Мы с ним даже не разговаривали. Временами я открывал глаза и, если поезд шел на поворот, отчетливо видел зеленый свет паровозного прожектора.
Вдруг свет в купе неожиданно погас. Весь состав погрузился в темноту. Небо было затянуто тучами, так что все вокруг поглотила тьма, Поезд несколько сбавил
