вокруг него.
Прошло не менее получаса, прежде чем Наполеон вновь заговорил. Казалось, он обрел былую энергию — потребовал стола, свечей, карт. Получив их, он уединился с Бертье и Коленкуром на ближайшей почтовой станции.
— Ах, если бы моя армия была здесь, я мог бы все поправить! — с сожалением воскликнул император, изучив карту. — Александр завтра устроит парад в Париже; одна часть его солдат будет на правом берегу Сены, другая — на левом; одна половина в Париже, другая за городом. В таком положении я легко истребил бы их всех, будь у меня моя армия! Но она будет здесь не раньше, чем через три-четыре дня… За это время сколько интриг будет сплетено против меня!..
Затем он изложил свой план. Коленкур должен был немедленно отправиться в Париж, к Александру, чтобы предупредить свержение Наполеона и предложить мир на условиях Шатильонского конгресса. Пока будут тянуться переговоры, к императору подойдут подкрепления и Париж будет освобожден.
Коленкур выслушал эти фантазии без всякого воодушевления. Он попытался образумить Наполеона, предложив вступить с Александром в честные переговоры и покориться — не людям, а всесильным обстоятельствам.
— Нет, нет! — резко оборвал его император. — Прекратите унижать меня! Пока еще можно спасти величие Франции. Наши шансы будут прекрасны, если только вы выиграете мне три-четыре дня.
С этими словами он отпустил Коленкура, решив ждать результатов его посольства в Фонтенбло. Наутро он выехал туда в крайне возбужденном, нервном состоянии. Как раз таким соратники видели его накануне великих побед.
Однако Наполеон уже не обладал прежним авторитетом. Коленкур, прежде безропотно подчинявшийся воле императора, и не думал серьезно о выполнении этого поручения. Он вообще принадлежал к людям, которым невыносима роль обманщика. Коленкур решил использовать свою миссию по-своему и спасти Наполеона тем способом, который представлялся ему наиболее вероятным. Он надеялся подействовать на благородство Александра и тем предупредить роялистские интриги.
Коленкур приехал в Бонди утром 19-го. В окрестных селениях хозяйничали солдаты союзной армии. Всюду были видны следы грабежа и смерти: выбитые двери, окна, мертвые тела людей и животных… Возле самого Бонди наполеоновский посол столкнулся с роскошными придворными экипажами (заготовленными Наполеоном для особо торжественных случаев) — это уезжала депутация парижских властей. Сквозь хрустальные стекла карет были видны довольные лица, на которых не было ни тени патриотического горя.
До начала торжественного въезда в Париж оставалось не более часа; тем не менее Александр принял Коленкура. Посол был встречен, как добрый друг — царь обнял его и усадил рядом с собой.
— Я чужд всякого чувства мести, — начал разговор Александр, — я хочу только мира. Не найдя его в Шатильоне, я пришел искать его в Париже. Я хочу мира, почетного для Франции, но прочного для Европы, а посему ни я, ни мои союзники не соглашаемся вести переговоры с Наполеоном. У нас не будет затруднения найти того, с кем можно будет прийти к соглашению, ибо отовсюду мы получаем известия, что Франция тяготится Наполеоном не менее остальной Европы, что она стремится лишь освободиться от его деспотизма. Союзники не питают никаких враждебных намерений по отношению к Франции, они относятся к ней с подобающим уважением, предоставляя ей свободный выбор своего государя, и подпишут мирный договор только с таковым. Вступив в Париж, союзники соберут совет из выдающихся лиц, выбранных из всех партий, из всех оттенков общественного мнения. Лицо, указанное наиболее сведущими представителями нации, будет принято союзниками, и Европа освятит его избрание своим согласием.
Александр говорил тихим, спокойным голосом, в котором, однако, звучала непоколебимая решимость. Коленкур попытался возразить:
— Союзники, выставляющие себя поборниками социального порядка и монархизма в Европе, явятся поборниками революции, низвергая с престола государя, давно уже признанного всеми дворами, бывшего союзника некоторых и зятя одного из них. В таком важном вопросе не следует доверять голосам недовольных, говорящим под влиянием страстей. Французская нация тяготится, правда, постоянными войнами Наполеона, но она признательна ему за славу, которой он покрыл ее знамена, за прочный внутренний мир, которым наслаждалась она под его управлением. Франция не согласится променять его могущество и славу на дряхлых и забытых Бурбонов. Наконец, союзники не должны доводить до отчаяния Наполеона и его армию…
— Союзники вовсе не желают никого доводить до отчаяния, — так же спокойно отвечал Александр. — Но они твердо намерены довести борьбу до конца, дабы не быть вынужденными начинать ее вновь. Рассчитывать же на прочный мир с человеком, опустошившим всю Европу от Кадикса до Москвы, союзные государи считают невозможным.
Коленкур молчал, совершенно подавленный. Александр ласково уверил его в своем расположении и пригласил навестить его в Париже в любое время. С этими словами он подал ему руку и вышел.
Последнее, что увидел Коленкур, покидая Бонди, была светло-серая лошадь, поданная царю для торжественного въезда в Париж. Посол Наполеона узнал в нем жеребца по имени Эклипс, некогда подаренного им Александру в Петербурге.
V
Господа, мы в Париже;
Русские учтивы,
Вы видели нашу страну,
Мы пришли на ваши празднества,
Трагедию и балет,
Брюне и водевили;
И мы пишем вам куплеты,
Не предавая ваш город огню.
В.Л. Пушкин «Куплеты на взятие Парижа» (пер. с фр.)
C рассветом 19 марта союзные войска, которым предстояло войти в Париж, начали строиться в походный порядок. Честь вступления во французскую столицу выпала не всем, а только русско-прусской гвардейской пехоте, кавалерии и артиллерии, шести батальонам австрийских гренадер и одному вюртембергскому полку — всего примерно 35 тысячам человек. Дело было в том, что во всей союзной армии не было ни одной целой пары сапог и ни одного целого мундира; многие солдаты были одеты во французские крестьянские блузы, в женские кофты и даже в капуцинские рясы, большинство же щеголяло во французских мундирах, снятых с убитых при Арси, Фер-Шампенуазе и под Парижем. Только белые повязки на рукавах и сосновые ветки, воткнутые в кивера, говорили о принадлежности этих солдат к одной армии. Гвардия же находилась в резерве и хотя тоже поистрепалась в боях, но походно-бивуачная жизнь не оставила на ней таких разрушительных следов. По замыслу Александра, «людоеды и татары», которыми пугал французов Наполеон, должны были покорить парижан не только воинственным видом, но и элегантностью.
В восемь часов утра Александр выехал из Бонди в сопровождении небольшой свиты. На нем был парадный мундир лейб-гвардии казачьего полка; роскошный белый султан рассыпался по его шляпе. По пути к царю присоединились прусский король, Шварценберг и более тысячи генералов и офицеров
