Рядом возникает Джайди и задумчиво смотрит вперед.
– Хотите что-то сказать?
– Вся моя семья, кто еще был жив, погибла во время боев.
Канья ахает.
– Мне так жаль. – Она хочет протянуть руку, тронуть призрака за плечо.
– Это война, – печально улыбаясь, произносит Джайди. – Я всегда тебе это втолковывал.
Канья уже готова ответить, но тут ее вызывает Аккарат. Наступил момент унижения. Как же она ненавидит министра. И куда подевалась та юношеская злость? Еще в детстве Канья поклялась уничтожить белых кителей, а теперь понимает, что от ее победы смердит сгоревшими министерскими зданиями.
Она шагает вверх по ступеням, опускается на землю и делает кхраб. Аккарат, не торопясь ее поднимать, начинает обращенную к толпе речь:
– Испытывать горе от утраты такого человека, как генерал Прача, вполне естественно. При всем недостатке верности он был страстно предан своему делу, и хотя бы за одно это мы обязаны выказать ему уважение. Стоит помнить не только о последних днях, но и о тех долгих годах, когда генерал служил королевству, берег народ в смутные времена. О тех его славных трудах я никогда не скажу ни единого дурного слова, несмотря на то что в конце он пошел по неверному пути. – Аккарат ненадолго замолкает, обводит толпу взглядом и говорит: – Мы, единое королевство, должны исцелиться. В знак доброй воли я счастлив сообщить, что королева одобрила мою просьбу: все, кто сражался на стороне генерала Прачи и поддерживал попытку переворота, помилованы – полностью и безусловно. Тем, кто по-прежнему желает работать в министерстве природы, заявляю: надеюсь, что нести свою службу вы станете с честью. Перед королевством по-прежнему стоит множество трудных задач, и предугадать, чем грозит будущее, невозможно. – Аккарат знаком разрешает Канье встать и подходит ближе. – Капитан Канья, несмотря на то что вы сражались не на стороне дворца, я дарую вам прощение и кое-что еще. – Он выдерживает небольшую паузу. – Мы должны помириться, найти общий язык как единое королевство, и как единый народ обязаны протянуть друг другу руки.
Все внутри Каньи стягивается в тугой узел, ей отвратительна эта церемония, но Аккарат продолжает:
– Как старшего по званию служащего министерства природы назначаю вас его главой. Ваши обязанности все те же: защищать королевство и ее величество.
Она потрясенно смотрит на Аккарата и замечает стоящего за ним Наронга, который, чуть улыбнувшись, в знак уважения приветствует ее поклоном. Потеряв дар речи, Канья делает ваи.
– Вольно, генерал. Пока можете отпустить своих людей, но уже завтра нас ждет прежняя работа.
Все еще не в состоянии вымолвить ни слова, она снова кланяется, потом смотрит на подчиненных, хочет отдать свой первый приказ, однако из горла вылетает лишь невнятное карканье. Сглотнув, Канья хрипло повторяет свои слова и видит на лицах удивление и смятение – точно такое же, что охватило и ее. На мгновение ей кажется, что они примут ее за самозванку, не станут выполнять команды, но тут отряд, как один человек, поворачивается на месте и маршем уходит с площади. Среди сияющих на солнце белых кителей шагает Джайди. Однако прежде чем уйти, он делает ей ваи, словно настоящему генералу, и этот жест ранит Канью, как ничто другое.
48
– Уходят, церемония окончена.
Голова Андерсона падает на подушку.
– Значит, мы победили.
Эмико молчит, глядя вдаль, на парадную площадь.
В окно бьет обжигающее утреннее солнце. Андерсона знобит, колотит от холода, он обильно потеет и с наслаждением впитывает всем телом раскаленные лучи. Эмико кладет ему на лоб ладонь – удивительно холодную ладонь. Глядя мутными лихорадочными глазами, он спрашивает:
– Хок Сен пришел?
Пружинщица грустно качает головой:
– Ваши люди не знают, что такое верность.
Андерсон хочет рассмеяться в ответ, пробует стянуть с себя одеяла, но не может, тогда Эмико убирает их сама.
– Нет, знают. – Он снова оборачивает лицо к солнцу, впитывает свет кожей, тонет в потоках тепла. – Хотя я знал, что так будет. – На смех не хватает сил, тело будто рассыпается на части.
– Хотите еще воды?
Мысль о воде неинтересна. Жажды нет. Вот прошлой ночью жажда была страшная. Когда по приказу Аккарата явился врач, хотелось выпить целый океан. А теперь – нет.
Осмотрев больного, доктор ушел напуганный, но перед тем сказал, что пришлет кое-кого и что надо доложить в министерство природы – пусть те выполнят свой ритуал черной оберегающей магии. Все это время Эмико пряталась тут, а после визита врача дни и ночи напролет сидела у постели.
Андерсон начал изредка ее узнавать, хотя до этого видел сны, бредил. Йейтс долго сидел на краю кровати, посмеивался, объяснял тщету его жизни, смотрел прямо в глаза и спрашивал, понимает ли он. Андерсон пробовал отвечать, но слова застревали в пересохшем горле. Йейтса это тоже веселило, он любопытствовал, что больной думает о замене его на недавно прибывшего торгового представителя «Агрогена». Потом пришла Эмико с мокрым полотенцем, и Андерсон был ей благодарен, безумно благодарен за внимание, за человеческое тепло… Мысль о «человеческом тепле» его даже позабавила.
Он видит пружинщицу сквозь туман, вспоминает, кому и что остался должен, думает, успеет ли раздать долги.
– Мы вывезем тебя отсюда.
Его снова охватывает озноб. Всю ночь было жарко, а теперь вдруг стало холодно, как когда-то зимой среди снегов северных районов Среднего Запада. Желание пить пропало. Холодно. Даже пальцы девушки, лежащие у него на лбу, будто изо льда.
Андерсон слабо трогает ее ладонь.
– Хок Сен пришел?
– Вы весь горите. – Она смотрит на больного с тревогой.
– А приходил? – Крайне важно, чтобы тот непременно был тут, в комнате, совсем рядом. Почему – никак не вспомнить, но невероятно важно.
– Вряд ли появится. Он уже получил от вас те бумаги, какие хотел, вы его представили. Хок Сен сейчас вовсю работает с людьми из вашей компании, с новым представителем, с той дамой по фамилии Бодри.
На балкон залезает чешир, мяукает и тихо проходит в комнату. Эмико то ли не замечает, то ли просто не обращает внимания: как-никак родственники, создания одних и тех же несовершенных богов.
Андерсон вяло следит за кошкой, которая неслышно скользит по спальне и исчезает за дверью. Если бы не слабость, швырнул бы чем-нибудь, но он только вздыхает: все уже не важно, переживать из-за животного нет сил. Потом больной расслабляет глаза и смотрит на потолок, на медленно описывающие круги лопасти механического вентилятора.
Ощутить бы снова злость, но даже злость ушла. Осознав, что болен – в тот самый момент, когда Хок Сен с девочкой испуганно отшатнулись, – Андерсон посчитал их сумасшедшими, поскольку не имел никаких контактов с переносчиками инфекции, однако, увидев страх и отсутствие сомнений, все быстро понял.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
