о нем каждый день.
Я качаю головой, не находя слов. Несколько раз я открываю рот, но у меня ничего не выходит.
– Зейд, – наконец выдавливаю я. – Это не твоя вина.
– Может быть, не прямая, но это не освобождает меня от ответственности. Макс продал тебя потому, что между нами были разногласия, и мне следовало убить его, еще когда он только начал доставлять тебе неприятности. Это была моя первая ошибка, и тебя похитили из-за нее.
Он сжимает кулаки, и мышцы на его челюсти напрягаются. Кажется, они могут лопнуть в любую секунду.
– Второй моей ошибкой, – хрипит он, – было то, что моя защита оказалась недостаточной. Я не могу всегда быть рядом с тобой, мы оба это понимаем, но им удалось забрать тебя слишком легко. Больше я такой ошибки не допущу.
Его рука скользит по прядям моих волос, а затем нежно касается моей шеи.
– Я сожгу весь этот мир, если придется, пока в нем не останется никого, кроме тебя и меня. Пусть все горит вокруг нас, и я с радостью продолжу жить в этом хаосе вместе с тобой, если единственным человеком, который представляет для тебя опасность, буду я.
Стиснув зубы, я вонзаю ноготь в розу. Он шипит, но не останавливает меня.
– Перестань перекладывать вину других людей на себя. Не ты нацепил на меня мишень. Не ты продал меня ради мести и денег. Не ты похитил меня и отвез к работорговцам. Ты нашел меня и спас.
Я сильнее впиваюсь ногтем, и над розой появляется кровавый полумесяц.
– Ты меня спас, и я никогда этого не забуду. И единственный мой способ отплатить тебе – это не сдаваться. Я стану сильнее и не позволю, чтобы то, что эти больные ублюдки сделали со мной, управляло моей жизнью. Может, я и треснула, но они меня не сломали. У моей розы все еще есть гребаные шипы, Зейд. Ты меня слышишь?
Прежде чем он успевает ответить, я наклоняюсь вперед и собираю бисеринки крови на его груди своим языком. А затем медленно облизываю губы, размазывая пунцовую влагу, словно помаду.
Его взгляд сосредоточен на мне, а грудь глубоко вздымается.
– Я хотела узнать, каково это, когда кто-то другой истекает кровью ради меня, – шепчу я.
Он сжимает зубы.
– Я всегда готов пролить за тебя кровь, – шепчет он, прежде чем обхватить мой подбородок рукой и нежно соединить свои губы с моими, слизывая кровь с моих губ. – Ты все еще моя маленькая беспомощная мышка, но только когда речь идет о моем несравненном превосходстве, – заявляет он, отстраняясь, и одаривает меня покровительственной ухмылкой.
Я закрываю глаза и смеюсь. Из глаза вытекает слезинка, а в горле бурлят эмоции. Пары счастья вернулись, и я надеюсь, что на этот раз они задержатся на какое-то время.
– Какой же ты мудак.
– Нет, детка, я просто мазохист, который не может насытиться твоей красотой, даже когда ты пускаешь мне кровь.
Он смотрит вниз, на крошечные капельки, проступающие там, где я впивалась ногтем в его кожу.
Я поджимаю губы.
– Тогда, наверное, мудак тут я.
2 июня 2022
В первый раз, когда я увидела розу с обрезанными шипами, она лежала возле пустого бокала из-под виски. Неловко признаваться, но я тогда расплакалась. Он по-прежнему повсюду оставляет их, даже сейчас.
Это так грустно, и часть меня безумно желает, чтобы мы могли вернуться в прошлое, к тем временам, когда я была обычной девушкой и самой ужасной вещью, которая могла со мной случиться, было внимание загадочной тени.
Новая Адди закатила бы глаза при виде ее и посмеялась бы над ее жалобами, ведь самое худшее было впереди.
Я столько раз выплакивала глаза на бугристом матрасе в доме Франчески, потому что знала: моя жизнь больше не будет прежней. Потому, что я потеряла ту девушку, которая фотографировала свое обнаженное тело потому, что оно ей нравилось. Девушку, которая свободно смеялась, писала, чтобы трогать сердца людей, и шла по жизни, никогда не оглядываясь назад.
Я хочу вернуть ее.
Потому что теперь я едва могу смотреть на себя в зеркало.
Смеяться теперь сложно.
И я не написала ни одного чертового слова с того момента, как вернулась домой. О книгах речь даже не идет.
И мне страшно. Страшно, что эту свободу отберут у меня так же легко, как отобрали в первый раз.
Глава 34. Алмаз
– Вокруг розовых кустов, среди травок и цветов, – громко напевает Сибби, прыгая вокруг трех извивающихся тел, привязанных к стульям. – Пеплом, пеплом, мы упали ВНИЗ! – кричит она, пиная спинку стула Рокко на последнем слове.
Она орет так громко, что подпрыгиваю даже я.
Я страдальчески вздыхаю. Она пела эту песенку весь день, издеваясь над ними до такой степени, что Франческа официально обделалась.
Признаю, этот факт показался мне чертовски забавным.
Зейд позволил Сибби повеселиться и выудить из этих троих как можно больше информации – после того, как она поклялась на мизинчиках, перекрестилась и объявила, чтоб ей сдохнуть, если она убьет их. Как ни удивительно, она оказалась столь же искусна в психологических пытках, как и в физических, и заставила их молить о смерти, даже не прикоснувшись к ним.
У меня возникло впечатление, что в какой-то степени это произошло из-за ее ужасного пения, но я не стану огорчать ее.
За прошлую неделю она раздобыла список всех людей, которые каждый год посещают выбраковку – как зрителей, так и участников, других работорговцев, которые скупали девушек, и, конечно же, всю информацию, которую имеют Франческа и Ксавьер о Клэр.
– Рио Санчес, – поет Сибби. – Так и не скажешь, где он?
Франческа закатывает глаза, притворяясь, будто нисколько не напугана этой девчонкой, которая кружит вокруг нее словно голодная акула.
Но ей это не удается.
Сибби действительно жуткая.
– Я уже сказала, что не знаю, где он. Он помог сбежать ей, а потом скрылся. Это все, что я знаю, и, честно говоря, я бы с радостью выдала его тебе, потому что тоже хочу его смерти! – заявляет она, заканчивая речь раздраженным воплем.
Она раскраснелась и тяжело дышит. На ее лице застыли гнев, боль и разочарование. Следы макияжа потрескались и размазались, состарив ее как минимум лет на десять.
Похоже, она так и умрет с прыщами по всему лицу, и я нахожу в этом поэтическую справедливость.
Надуваю губы, стараясь не обращать внимания на острую боль, пронзившую мою
