«Уж не чурихцы ли дождь наслали? – отстраненно думал Конрад, стараясь привести в чувство племянника: Герман сполз с коня ему на руки и потерял сознание. Должно быть, от радости видеть любимого дядю. – Вполне могли: воякам пыл остудить. Если так, колдун-темпестор у них на редкость бестолковый. Сидит, небось, в башне, лентяй, и в ус не дует. Битва закончена, пора бы и солнышку выглянуть…»
С усилием приподняв молодого стратега, барон растегнул ремни, стащил с Германа мятую кирасу, разодрал, не церемонясь, ворот рубахи. Усадил, прислонив спиной к валуну – настоящему, не ложному камню, случайно отбившемуся от общей «кладки». Дождь, наивный лекарь, старательно поливал контуженного; пыль превращалась в грязь. Барону приходилось держать племянника, чтобы тот не соскользнул в лужу. Грудь стратега тяжело вздымалась и опадала, лицо коверкали неприятные судороги, искажая знакомые черты; глаза под веками жили отдельной жизнью, как у спящего, который видит страшный сон.
Рядом, ничуть не стесняясь, по-волчьи зализывала порез на руке рыжая девица, абсолютно голая после обратного превращения. «Агнешка Малая,» – вспомнил Конрад, отметив, что девица хороша собой, и нагота ей к лицу, поскольку выглядит совершенно естественной. Рука девицы для постороннего зрителя воспринималась скорее как левая передняя лапа, но это Агнешку не портило. Словно подслушав чужие мысли, рыжая со значением подмигнула барону и принялась наконец одеваться во что попало. Как ни странно, частично одевшись, рыжая стала смотреться гораздо более вызывающе, чем раньше.
– Позвольте, я помогу вам.
Над Конрадом, серебристым тополем над кустом ракиты, навис благообразный старец. Раздражающе высокий, прямой, с аккуратной бородкой, где еще сохранились смоляные нити. Смотрел старец с искренним сочувствием. По вышитому тюбетею, седым кудрям и халату незнакомца струилась вода, но он не обращал на ливень ни малейшего внимания, словно аскет-дождевик из секты «Aqua-vita».
– Буду весьма признателен… – пробормотал барон, вставая и машинально отряхивая колени.
Старец ничего не стал делать или говорить. Он внимательно посмотрел на Германа – и тот открыл глаза! Взгляд у горе-командора был мутный, бессмысленный. Фон Шмуц-младший зашевелился, но как-то невпопад: жужелица вдруг забыла, для чего ей нужны лапки.
Вспомнив репутацию здешних чародеев, барон вздрогнул.
– Не беспокойтесь, прошу вас, – улыбнулся старец с большой долей иронии. – Юноша жив. А мы не делаем бидриоганов из живых. Эти конвульсии – последствия удара в голову… м-м… метательной булавой, если не ошибаюсь. Головокружение, потеря координации движений, расфокусированный взгляд. Все симптомы налицо. Ваш родственник?
– Племянник.
– Рада вас видеть, барон! Какими судьбами?
Впервые Конрад имел счастье лицезреть вигиллу при исполнении в одном шелковом халатике и босиком. Халатик Генриэтта без особого успеха пыталась запахнуть, но делала это не слишком убедительно, с заметной кокетливостью. Прикрыться личиной она и не подумала.
Барон отметил сходство поведения Генриэтты Куколь и рыжей хомулюпусицы Агнешки, после чего слегка покраснел.
– Разрешите представить вам, гроссмейстер: барон фон Шмуц, обер-квизитор первого ранга. Мы с его светлостью знакомы по службе. Барон, перед вами – Эфраим Клофелинг, глава Совета Высших некромантов Чуриха.
Барон церемонно поклонился. И вот этот вымокший до нитки улыбчивый старикан, разодетый, как евнух в ла-лангском серале – величайший из ныне живущих некромантов?!
– Рад, душевно рад знакомству, – возликовал гроссмейстер, словно всю жизнь мечтал прижать к груди сотрудника Бдительного Приказа. – Господин барон, вы не в курсе: по какому поводу стряслось побоище?
– Позвольте сперва выразить вам свою благодарность, мессир…
«Ваше чернокнижие!» – зловещим шепотом подсказала Анри, лучше осведомленная в титуловании волшебников.
– Когда б не своевременное вмешательство вашего чернокнижия… – обер-квизитор уже сообразил, кто был тот огромный ворон, который так лихо спикировал на поле боя, ввергнув сражающихся в ступор.
– Полноте! – заскромничал Эфраим Клофелинг. – Здесь все свои. Не меня благодарите, а госпожу Куколь. Она первая заметила неладное…
«Госпожа Куколь» с самым серьезным выражением лица сделала официальный реверанс, отчего ее халатик…
Конрад торопливо уставился на гроссмейстера.
– Причина баталии, ваше чернокнижие, связана с проводимым мной расследованием, и я не очень-то уполномочен…
– Конечно, друг мой! Тайна следствия превыше всего!
– Но, принимая во внимание неоценимую помощь вашего чернокнижия…
Рассказ занял не более трех минут. Барон был лаконичен: правда, одна правда, и ничего, кроме правды. Письма от «доброжелателя». Прозрачный намек на связь квесторов с Чурихом. Побоище в «Приюте героев». Сбор обеспокоенных родственников. Следствие и предположение об инсценировке. Выезд на перехват; столкновение на перекрестке.
– Н-да, заигрались добры мОлодцы, – задумчиво потеребил старик мокрую бороду. – Мало им места в Майорате?
На слова о письмах и возможной причастности Чуриха к описанным событиям гроссмейстер демонстративно не обратил внимания. Конрад тоже решил не заострять вопрос: не время и не место. Это забота Тихого Трибунала, пусть Генриэтта и разбирается, если сочтет нужным.
– Наше ведомство этого так не оставит, – заверил некроманта барон. – С Ордена Зари строго взыщут.
Гроссмейстер с пониманием закивал:
– Не сомневаюсь, друг мой! Но, с вашего позволения, я вас оставлю. Раненые требуют опеки. Я уже вызвал команду доставки.
Выслушав новость, барон чуть не вцепился старцу в лацканы халата. Раненых – в Чурих?! Старики не оставят молодежь на попечение некротов, и он, Конрад – первый. А, с другой стороны, куда еще? В Майорат, что ли?! Среди чурихцев, возможно, найдутся медикусы… Честно говоря, Конрад плохо представлял себе обыденную жизнь «гроболазов»: мерещились всякие могильные ужасы, да скрежетали желтыми зубами синюшные упыри. Но выбора не было: в Чурих – так в Чурих. В гнездо некротов нас судьба еще не забрасывала, но все когда-то случается в первый раз.
Барон огляделся.
Взгляд выхватывал из окружающего отдельные картины, разрозненные, не желающие складываться в единое полотно. Будто не младшего фон Шмуца контузило, а старшего.
…Черный иероглиф над белым, распластанным на земле: забыв про агорафобию, Икер Тирулега склонился над двоюродным внуком. Не спасла Санчеса Панчоху хваленая воровская ловкость, подвела веселая удача…
…Мария Форзац на коленях застыла над неподвижным сыном. Серый балахон Кристофера сливается с землей; кажется, что бескровное лицо всплывает прямо из жидкой грязи. Рядом жалобно скулит Лю, норовя лизнуть беднягу в нос, в губы…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
