Настоящий русский пейзаж появляется лишь с рубежа шестидесятых – семидесятых годов XIX века, с «Оттепели» Федора Васильева, с «Лосиного острова» и «Грачей» Алексея Саврасова, с картины «Полдень. В окрестностях Москвы» Ивана Шишкина.
Литература открыла русский пейзаж намного раньше. Действие «Записок охотника» происходит приблизительно в тех же местах, которые не раз проезжал Гоголь, возвращаясь на Украину. Юго-запад Великороссии, который экономисты, лишенные исторической памяти, назовут впоследствии Центрально-черноземным районом. «Виды известные», скорее всего, Гоголь находил именно здесь: в Орловской, или в Курской, или в Тульской губернии. Через эти губернии пролегал тот самый «шлях на Московщину», который недобрым словом поминал и Тарас Шевченко[1559].
Шлях на Московщину.Далекий шлях, пани-брати,Знаю його, знаю!Аж на серці похолоне,Як його згадаю[1560].
…в Москву дорога.Ой, далекая дорога!Мне она известна.Только вспомню да припомню —Сердцу станет тесно.
(
Перевод М. Исаковского)[1561]
Шевченко смотрит на эту дорогу со страхом и ненавистью, Гоголь – со скукой, презрением, грустью, быть может, и с жалостью. Но русский барин, даже долгие годы проживший за границей, видит совсем иначе и природу, и деревни, сёла, и крестьянские избы, и усадьбы небогатых помещиков, и уездные города.
«Верст десять пробирались вы по проселочным дорогам – вот, наконец, большая. Мимо бесконечных обозов, мимо постоялых двориков с шипящим самоваром под навесом, раскрытыми настежь воротами и колодезем, от одного села до другого, через необозримые поля, вдоль зеленых конопляников, долго, долго едете вы. Сороки перелетают с ракиты на ракиту; бабы, с длинными граблями в руках, бредут в поле <…> Вот уездный городок с деревянными кривыми домишками, бесконечными заборами, купеческими необитаемыми каменными строениями, старинным мостом над глубоким оврагом…»[1562]
Но прервем цитату, хотя в доказательство можно было бы перепечатать весь очерк «Лес и степь» или напомнить читателю описание березовой рощи из «Свидания» или заката из «Бежина луга», когда «алое сиянье стоит недолгое время над потемневшей землей, и, тихо мигая, как бережно несомая свечка, затеплится на нем вечерняя звезда»[1563]. Обратим внимание: перед нами всё те же «известные виды», о которых писал Гоголь, которые и знать не хотел Шевченко. Но совершенно другая оптика наблюдателя: там чужак-украинец смотрел на чужую природу чужой ему страны. Здесь русский смотрит на родную землю, любуется красотой родной стороны.
Гоголь, гений изобразительности, мог бы описать русский пейзаж так же прекрасно, как описывал украинский, но глаз его скользит по чужим избам, чужим лесам, чужим деревьям, не замечая красоты. Разве что сад Плюшкина прекрасен «в своем картинном запустении». Но и эта величественная картина навеяна воспоминаниями о другом, вовсе не русском, а именно малороссийском саде в родной Васильевке. Это там соединились вместе природа и искусство, это там по «труду человека» прошла «окончательным резцом своим природа»[1564]. Гости, приезжавшие в родное имение Гоголей и впервые видевшие сад, разбитый Василием Афанасьевичем, украшенный Николаем Васильевичем и его сестрами, часто вспоминали именно сад Плюшкина.
В. Чаговец, «На родине Гоголя»: «При взгляде на широкие кленовые листья вспоминается характерное сравнение, данное им нашим поэтом: лапы-листы… Вообще весь сад и парк, при приближении к нему со стороны Полтавы, представляет ту картину, которая так художественно набросана нашим поэтом в “Мертвых душах”. Этот сад Плюшкина “с трепетнолистными куполами” в особенности красив в осеннее время <…> Что под впечатлением этого сада Гоголь описывает старый, заглохший сад Плюшкина, можно убедиться из того, что многие еще помнят ту старую березу, лишенную верхушки, белый колоссальный ствол которой, по словам самого поэта, подымался из зеленой гущи, как правильная мраморная сверкающая колонна, которая составляла украшение Плюшкинского сада. Еще Кулиш видел эту березу…»[1565]
Так что красота и поэзия пришли в «кацапию» из Гетманщины. Мог ли увидеть Гоголь именно русскую, великороссийскую красоту? Ему нравилась природа Калужской губернии, но тут была совершенно особая причина: он гостил там у Смирновой-Россет…
В 1849-м году Николай Васильевич впервые приехал на Бегичев хутор, богатое, ухоженное имение Смирновых, жил некоторое время и в загородном доме, который в народе называли «губернаторской дачей». В 1850-м Гоголь, человек не просто глубоко религиозный, но в последние годы жизни совершенно погрузившийся в религию, посетил в той же Калужской губернии знаменитую Оптину пустынь, что тоже должно было воздействовать на его чувства особым образом. Но и здесь, под Калугой, Гоголь искал знакомые, близкие приметы своей родины и вроде бы находил. Живописные наряды местных крестьян «смутно напоминали ему родную Украину»[1566], а крестьянки Бегичева хутора казались Гоголю похожими на итальянок[1567].
Европейская Малороссия
«Я велел себя посадить в дилижанс и везти в Италию. Добравшись до Триэста, я себя почувствовал лучше. Дорога, мое единственное лекарство…»[1568], – писал Гоголь Михаилу Погодину.
Когда Николай Васильевич начал подолгу жить в Европе, противопоставление юга и севера неожиданно повторилось. Теперь уже нелюбимым севером оказались Германия и Швейцария, занявшие место Великороссии. А Италия стала как будто улучшенной версией Малороссии. В Италии зима много лучше петербургского лета, вместо елей там растут кипарисы, и даже зимой, утверждал Гоголь, можно не топить печку. Горы в Германии и Швейцарии теперь кажутся Гоголю серыми, а не голубыми, как прежде. А сама Европа по сравнению с Италией «всё равно, что день пасмурный в сравнении с днем солнечным»[1569]. «…кто был в Италии, тот скажи “прощай” другим землям. Кто был на небе, тот не захочет на землю»[1570], – писал Гоголь генеральше Варваре Осиповне Балабиной, матери своей ученицы Марьи Петровны.
Впервые в Италию Гоголь приехал из Швейцарии, где, как ему показалось, было очень холодно. Женеву он сравнивал то с Тобольском, то с Иркутском.
Он пишет Жуковскому: «…мне кажется, как будто я был в Олонецкой губернии и слышал медвежее дыхание северного океана»[1571]. Заметим, Николай Васильевич не бывал в Олонецкой губернии (что на северо-западе России, невдалеке от Финляндии), никогда не жил в Сибири, об Иркутске и Тобольске знал только понаслышке.
В гоголевское время еще не было единой Италии. Юг занимало Неаполитанское королевство, север был разделен между несколькими государствами. Только на северо-западе, в Пьемонте, правила Савойская династия, считавшаяся итальянской, национальной. Власть в Ломбардии и Венето принадлежала австрийцам. Тосканой управлял великий герцог Леопольд, австрийский немец, женатый на немке из Саксонии (Марии Анне Саксонской), а государственный флаг Тосканы почти не отличался от австрийского. Моденой правил герцог Франческо, сын Фердинанда Австрийского. Мария-Луиза, вдова Наполеона Бонапарта и дочь австрийского императора, управляла Пармой. Центр Италии занимала папская область – государство, где папа Римский был не только духовным, но и светским владыкой.
Если бы историки следили лишь за хроникой политических событий, не принимая во внимание повседневную жизнь человека, то времена гоголевской Италии (1837–1847) могли показаться им неспокойными. Тайные общества карбонариев, «Молодая Италия» Джузеппе Мадзини, волнения начала 1830-х, заставившие Австрию направить в Италию армию фельдмаршала Радецкого… Мир кажется тревожным, впереди взрыв революции 1848 года.
Но в письмах Гоголя мы не найдем и следа политических страстей, как не найдем и следа австрийского владычества. Гоголь нашел в Италии жизнь, как будто далекую от мировых потрясений. Он радовался, что продавцы не норовят всучить ему газету, в тратториях не говорят о политике. Зато улицы его любимого Рима, как писал Николай Васильевич, усеяны монахами и аббатами, будто маком. «Блюда все особенные, все на старинный манер. Везде доселе виделась мне картина изменений. Здесь всё остановилось на одном месте и далее нейдет»[1572].
Гоголь как будто путешествовал не по разделенной государственными границами стране, а по современному Евросоюзу, где границы более или менее условны. Переезжая из Турина во Флоренцию, из Флоренции – в Рим, из Рима, через Болонью, в Верону или Венецию – он даже не упоминал о границах, таможнях, чиновниках, которые так мешают человеку путешествовать.
