Из подвала донеслось нестройное пение – мужские и женские голоса выводили, кто как умел:
When I find myself in times of troubleMother Mary comes to meSpeaking words of wisdomLet it be…
Ослабев, Шарлотта опустилась на ступеньки, крик заполнил ей рот, сердце заколотилось. Эту песню по ночам пела мама, обещая раз за разом – все будет хорошо, смерть не достанет их, мертвецы не постучат в окна, хватит хлеба, любви и тепла, и она никогда не уйдет, не оставит своих дочурок, никогда-никогда не уйдет. Это была мамина песня, никто больше ее не знал.
Именно такой – изнемогшей, несчастной, кусающей пальцы, чтобы удержать слезы, – увидал девушку Джош. Другой бы бросился утешать, стал бы трогать, размазал грим. Но ему хватило ума не прикасаться к лицу.
– На собрании все плачут. Если умеют плакать.
– Отчего? – всхлипнув, спросила Шарлотта.
– Оттого, что сердца открыты, и все раны в них тоже открыты, а прикасаться к ним больно. Понимаешь?
Шарлотта кивнула. Она вдруг показалась себе невыносимо грязной рядом с этим высоким, нарядным парнем. Даже в сумерках было видно, что рубашка у него белая, волосы чистые, а щеки аккуратно выбриты… или борода еще не растет?
– Пойдем к людям?
Не дожидаясь ответа, Джош взял ее за руку и повел вниз, к гудящему рою человеческих голосов. В освещенном прямоугольном зале толпилось человек сорок – подростки, старики, женщины, несколько молодых парней в таких же белых рубашках. Мужчина в черном наряде, похожем на платье, стоял лицом к остальным:
– Я хотел бы побеседовать с вами, дети мои, о словах Джона Баптиста: «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем». Что имел в виду Джон?
– Что он сын человеческий, а Сотер сын Божий, – робко произнесла немолодая женщина.
– Хорошо, Рут!
– Что Джон умолял раскаяться, а Сотер повелевал, – заявил бородатый старик.
– Предположим, Исайя.
– Что он отмывал от греха души, а идущий за ним выжжет скверну пламенем негасимым! – выкрикнул молодой парень с длинными волосами.
– Не так страстно, Дэвид, мы еще не на Страшном суде!
– Вы уверены, отец?
– Нет. – Мужчина замолчал ненадолго, потом снова широко улыбнулся. – Последний псалом, дети мои, потом чай и расходимся. Начинай, Джош!
Спутник Шарлотты послушно запел о реках Вавилонских, где сидели мы и плакали. Остальные вторили невеликим, но старательным хором, взявшись за руки или даже обнявшись. Удивленная Шарлотта оглядывалась по сторонам – похоже, эти люди не хотели друг другу зла. Давешний воришка тоже был здесь, выводил звонким голосом непонятные слова. Заметив Шарлотту, он расплылся в улыбке и подошел к ней сразу, как только закончилась песня:
– Отец, эта девушка добрая самаритянка, она накормила меня на улице и пришла на собрание в первый раз.
– Прекрасный поступок, дочь моя! Как тебя звать?
– Шарлотта, – еле слышно произнесла девушка.
– Поблагодарим Шарлотту, друзья!
Раздались аплодисменты, девушка совсем растерялась, увидав, как на нее смотрят – с радостью, с восхищением, с благодарностью. Приятно пахнущая, ухоженная старуха обняла ее, назвав дочкой, высокий старик похлопал по плечу. Сверкнув глазами, Джош спросил, можно ли тоже обнять ее, и, дождавшись кивка, осторожно прижал к себе, прямо к белой рубашке. Шарлотта увидела, что осталось пятно, но не успела расстроиться – обнять ее захотел и Дэвид, смуглый, носатый юноша, которому необыкновенно шло белое. Но мужчина в платье вмешался, попросив не смущать новую прихожанку.
Две женщины вынесли подносы, уставленные чашками. Шарлотта обратила внимание – многие, взяв чай, клали на поднос монетки. У нее было два медяка, поэтому девушка без зазрения совести выпила горячего, наслаждаясь каждым глотком. Ей было слегка не по себе – слишком много людей, взглядов, непривычного внимания, от которого кровь быстрее течет по жилам. Гул непонятных бесед утомил ее, веселые, шумные парни пугали. Не дожидаясь конца собрания, девушка поставила на поднос свою чашку и тихонько скользнула к выходу. Она надеялась улизнуть незаметно, но Джош поспешил следом.
– Кто ты?
– Шарлотта. Живу в городе, потому что от гетто меня тошнит. Сколько мне лет, не помню. Родители умерли. Что еще тебе рассказать?
– Что захочешь, – мягко улыбнулся Джош. – Я знаю, что ты отважна, раз сумела сюда прийти, умна, раз сумела выжить, хороша – никакой маскарад это не спрячет. Я проводил бы тебя, но сама понимаешь…
– «Живчик» в городе быстро становится мертвецом, – согласилась Шарлотта.
– Ты придешь еще?
– Да.
– Буду ждать. Береги себя.
На улице, как всегда, клубился туман, непроглядный, густой и тяжкий, но Шарлотта шла быстро. Ее переполняла сила, хотелось смеяться, напевать, приплясывать и кружиться, чтобы юбки развевались во все стороны. Лица новых знакомых как стеклышки калейдоскопа мелькали перед глазами, и лицо Джоша казалось самым ярким из них. Доброе, ласковое лицо, внимательные глаза – Шарлотта не разглядела, серые или зеленые – слишком длинные ресницы затеняли их…
– Ваш жетон, мэм!
Шарлотта замерла, изо всех сил стараясь натянуть на физиономию безразличное выражение. Конечно же – шла слишком спешно и ровно, улыбалась вовсю. Только б скелет подвернулся тупой!
– Прошу, господин констебль.
Старательный скелет осторожно взял круглый жетон с номером, поднес к нагрудному знаку:
– Представьтесь, мэм.
– Шарлотта Брэн, продавщица готового платья, возродилась второго марта две тысячи…
Скелет протянул назад латунный кругляш и отдал честь, приложив костяшки пальцев к потрескавшемуся козырьку:
– Все в порядке, можете идти, мэм.
Для видимости Шарлотта оперлась на зонтик и старательно заковыляла. Попади она лорду, жетоном бы не отделалась. Разве можно так терять голову из-за дурацкой встречи? Права была Пегготти, все беды идут от мужчин.
Домой девушка вернулась уже ближе к полудню, заперла двери, упала, не раздеваясь, на жесткую постель, но еще долго не могла уснуть, ворочалась и вздыхала. Новое приключение оказалось опасным, очень опасным делом. Она рисковала выдать себя – в лучшем случае это значило бегство и возвращение в гетто, к грязи, болезням, вечному голоду, озлобленным нищим соседям. В худшем… Шарлотта приказала себе уснуть и долго лежала под грязным вязаным покрывалом, зажмурив усталые глаза. Не пойду больше, к Мраку эти компании.
Шесть дней подряд Шарлотта вела себя, как подобает порядочной зомби-мэм. Покорно перенесла упреки миссис Гардинер, сбегала в контору, отчистила до блеска полы в торговом зале, пришила все пуговицы и подвязала все ленточки на распродажных нарядах, навестила Джоанну и передала ей заработок – бедняжка ее едва узнала. С работы и на работу ездила только на рикше, тратя небогатые сбережения, не запускала руки в кошельки покупательниц, не ходила украдкой на нелегальный рыночек, приютившийся в развалинах станции метро. Там за сущие пустяки «живчики» продавали любителям свежую и подгнившую рыбу, немудрящие овощи, грубый хлеб, зелень. Шарлотта слышала, среди лордов было модно угощать гостей человеческой пищей, некоторые в обход законов даже держали поваров из гетто. Если блюдо не удавалось, к столу подавали невезучего кулинара.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
